Реформы Сперанского

Содержание

Введение………………………..……………………………………………..с.3

1. Личность М.М. Сперанского……………………...…………………..с.4

2. Административные реформы Сперанского……………………….…с.7

3. Финансовые реформы Сперанского………….……………………..с.16

4. Законодательная деятельность Сперанского. Конец карьеры….…с.19

Заключение…………………….…………………………………………….с.29

Список литературы…………………………………….……………………с.31

Введение

На долю Сперанского выпала одна из тех странных участей, которые нередко постигают государственных людей, призванных действовать на заре общественного развития. Никто, конечно, не привлекал внимания общества так сильно и так долго. Почти сорок лет Сперанский не сходил с государственного поприща; с его именем связаны две величайшие реформы нового времени, которые до сих пор возбуждают много толков; но не только его деятельность — самые происшествия его жизни долго оставались, и отчасти остаются до сих пор, совершенною загадкой. Благодаря тому полусвету, в котором, до нашего времени, совершалась политическая жизнь России, первая половина этой деятельности превратилась в какую-то легенду еще до смерти Сперанского. Ни многочисленные враги, ни немногие страстные поклонники не могли поднять завесы, за которой скрывалась мысль государственного человека. Злонамеренная клевета и легкомысленное слово соперничали в очернении его памяти. До сих пор мы знакомимся с делом Сперанского всего более из отзывов людей, которые стояли в рядах его противников или находились под сильным их влиянием. В данной работе мы постараемся подойти к рассмотрению реформ и личности этого государственного деятеля с объективной стороны.

1. Личность М.М. Сперанского

Сперанский родился 1-го января 1772 года, во Владимирской губернии, в старинном селе Черкугине, имении князей Салтыковых. Еще с детства он отличался необыкновенной понятливостью и трудолюбием. Его живой, вечно деятельный ум заставлял его искать занятий и пополнять собственным трудом и чтением то, чего не могло ему дать место воспитания (1, с. 72).

Когда, в 1790 г., была основана главная семинария (после переименованная в духовную академию) и в число ее студентов поступили лучшие ученики епархиальных семинарий, то во Владимире выбор не подлежал сомнению, и Сперанский был отправлен в Петербург, вместе с двумя товарищами. Это был первый, счастливый поворот в судьбе человека, которому потом пришлось изведать так много незаслуженных удач и еще менее заслуженных несчастий.

Его характер тоже начинал образовываться. В скудных известиях этой эпохи уже проглядывают те качества, которые мы видим в нем позже, в полном развитии. Ничего, например, не может быть характернее, как те известия, которые сохранились о его любимых занятиях. Ясный, аналитический ум будущего администратора, более светлый, нежели глубокий, выражался в пристрастии к точным наукам и в недоверии к отвлеченным выводам философии, которой он однако занимался, насколько мог при тогдашних его сведениях. Языки составляли предмет особенных его усилий. Несмотря на предстоящее ему поприще, Сперанский старается не только узнать французский язык, но и овладеть им совершенно. Его литературные упражнения писаны отчасти по-французски, и нельзя не подивиться легкости, с которой Сперанский усвоил себе в короткое время язык, совершенно неизвестный ему прежде и, по всей вероятности, преподававшийся плохо. Еще любопытнее немногие оставшиеся в памяти его сверстников черты его нравственного характера. Чувствительный и добрый, Сперанский владел той способностью привлекать к себе и подчинять людей своему влиянию, которая обыкновенно отличает все высшие натуры. Товарищи его любили. С некоторыми из них у него образовались прочные связи, и к чести Сперанского надобно сказать, что он их сохранил и в то время, когда судьба поставила его на другое, более видное поприще. Но замечательно, что, мягкий и обязательный с виду, он ни с кем не делился своим внутренним миром. Никто из его товарищей не умел сообщить подробностей о нравственном его развитии, которого свидетельством остались одни полуистлевшие и бессвязные отрывки его записок. Тонкость и житейский такт, свойственные живой натуре, развились под деспотическим, подозрительным надзором полумонашеского воспитания. В Сперанском (скажем словами барона Корфа) «уже являлся зародыш той ловкой вкрадчивости, того уменья выказать себя... которые остались при нем на всю жизнь». Не слишком энергичный, он умел сходиться со всеми, умел ладить и с начальниками, и с товарищами, что, как известно, составляет главное затруднение школьного быта. В нем зарождалась и та мягкая, отрицательная энергия, которая деятельную борьбу заменяет упорной привязанностью к делу и, не умея одолеть препятствий, никогда однако не покидает любимой мысли. Прибавим к этому, что ранние успехи должны были внушить ему ту веру в себя, которая была так нужна ему в дальнейшей жизни. Эта уверенность уже слышится в самостоятельных приемах его первых литературных опытов (4, с. 77).

Учительская деятельность Сперанского продолжалась недолго. В это баснословное время разных поворотов фортуны, когда само слово случай получило техническое значение, один из таких случаев, совершенно неожиданно, выпал на долю молодого преподавателя. Князю Куракину, который под конец царствования Екатерины управлял третьей экспедицией Сената для свидетельства государственных счетов, понадобился домашний секретарь для русской переписки. Ему был рекомендован Сперанский. Сохранилось предание, что при первом сближении с князем Сперанский изумил его быстрым приготовлением и мастерским слогом официальных писем, которые были ему заказаны в виде опыта. Но это изумление не помешало Куракину держать его чем-то вроде слуги.

Со смертью Екатерины Куракин быстро возвысился и занял важное место генерал-прокурора. Для нового фаворита не было отныне ничего невозможного, и Куракин мог наградить своего секретаря «не в пример другим». То было время быстрых возвышений и неслыханных милостей. 5-го апреля 1797 года Сперанский был записан в службу с чином титулярного советника, по званию магистра, а с 18-го сентября 1798 г. он был уже пожалован в коллежские советники. Служба в генерал-прокурорской канцелярии, куда в то время стекалась большая часть самых важных административных дел, быстро выдвинула Сперанского и сблизила его со многими вельможами. Он вскоре сделался настоящим правителем дел, хотя все время носил титул экспедитора (т. е. начальника отделения) и оставил это звание, уже получив место статс-секретаря при императоре Александре. Но это быстрое возвышение не даром доставалось Сперанскому. Еще в царствование Екатерины, генерал-прокурора называли первым министром, а при Павле первые министры, если быстро возвышались, то так же быстро и падали. В четыре года, с конца 1796 по 1801, сменилось четыре генерал-прокурора. За первым патроном Сперанского уже в 1798 г. следовал князь Лопухин, Через год Лопухин был низвергнут, вследствие разных интриг, влияния гардеробмейстера (т. е. камердинера) государя Кутайсова, который, в андреевской ленте и с важным чином, сохранял свое прежнее, скромное место. За тем был назначен Беклемешев; но и тот ненадолго: еще через год его сменяет Обольянинов.

Сперанскому понадобилась вся вкрадчивость, все умение находиться в затруднительном положении. Нельзя не сознаться, что честолюбивый чиновник не пренебрегал, при случае, даже и внешними средствами. Усердно занимаясь работой, которой буквально был завален, он старался снискать милостивое внимание начальника и личными сношениями.

К этому бурному периоду относится женитьба Сперанского. Нельзя не упомянуть о его семейной жизни, которая выставляет его в особенно привлекательном свете. Лишившись жены очень скоро, он перенес всю свою любовь на дочь, о которой заботился, среди дел и в ссылке, с какой-то женской нежностью и которой внушил к себе сильную, страстную привязанность. Вообще в семье Сперанский был совершенно другим человеком. Здесь он покидал свою осторожную сдержанность и приносил с собой оживленный разговор и ясную, тихую веселость.

2. Административные реформы Сперанского

Перемена, которая вскоре произошла в судьбе России, должна была еще более выдвинуть Сперанского. Новое правительство искало людей, а Сперанский был слишком известен, чтоб не обратить на себя внимания. В 1801 году Трощинский, по внушению которого был основан государственный совет в его первом виде, поместил Сперанского в канцелярию совета, с званием статс-секретаря. Но деятельность его не ограничивалась этим. Вскоре один из самых близких людей к государю, граф Кочубей, стал поручать ему, без ведома Трощинского, разные работы; а в следующем году Сперанский перешел совершенно в министерство внутренних дел, по настоянию Кочубея и вследствие доклада самому государю. В 1806 году гр. Кочубей во время своей болезни посылал Сперанского вместо себя с докладами государю. Эти личные сношения с императором вскоре становятся интимными. Сперанский оставляет министерство и, сохраняя звание статс-секретаря, работает только по поручению самого государя. В 1808 г. находим его в императорской свите, на эрфуртском свидании и в числе лиц, пользующихся особенным доверием Александра. С этого времени начинается период самостоятельной деятельности Сперанского.

План коренной реформы высшего управления быстро созрел в голове Сперанского. В основание центральных учреждений было положено начало разделения их на законодательную, судебную и исполнительную. Это деление, до тех пор существовавшее только в губернии, в первый раз внесено было в высшее управление. Реформа началась с государственного совета, который предположено «расширить и дать ему публичные формы». Канцелярия департаментов управлялась статс-секретарями, которые подчинены государственному секретарю, заведовавшему делами общего собрания. Звание последнего, как известно, было тотчас возложено на самого Сперанского. Такова была организация высшего государственного учреждения. Оно соединяло власть законодательную с надзором за органами исполнительной власти. В этом обширном, точно определенном круге действий нельзя не признать такого успеха, какого Россия не делала с самого «Учреждения о губерниях». До сих пор законы, не только по внешней форме, но иногда и по содержанию, представлялись единичным актом царствующего лица. Теперь, признавая один, правильный орган законодательства, государственная власть давала себе постоянное легальное выражение. Это значит, что государственный элемент выдвигался на счет личного. Какое высокое значение Сперанский придавал своему плану, высказано им с благородной откровенностью самому государю в общем отчете за 1810 год. «Совет учрежден, - писал он, - чтобы власти законодательной, дотоле рассеянной и разнообразной, дать первый вид, первое очертание правильности, постоянства, твердости и единообразия... Одним сим учреждением сделан уже безмерный шаг от самовластия к истинным формам монархическим. Два года тому назад умы самые смелые едва представляли возможным, чтобы российский император мог с приличием сказать в своем указе: "вняв мнению совета"; два года тому назад сие показалось бы оскорблением величества...» (1, с. 74) Этот великий шаг в народной жизни, этот переход от самовластия к истинной монархии совершен, по мнению Сперанского, потому что учреждением совета правительство дает обществу гарантии в своем направлении. «Положение наших финансов, - говорит он в одной из докладных записок, — требует непременно новых и весьма нарочитых налогов: без сего никак и ни к чему приступить невозможно. Налоги тягостны бывают особенно потому, что кажутся произвольными. Нельзя каждому с очевидностью и подробностью доказать их необходимость. Следовательно, очевидность сию должно заменить убеждением в том, что не действием произвола, но точно необходимостью, признанною и представленною от совета, налагаются налоги. Таким образом, власть державная сохранит к себе всю целость народной любви, нужной для счастия самого народа». Итак, целью правительственной системы, которая открывалась первой реформой Сперанского, ставилось доверие общества - доверие не к лицу, а к прочности государственных учреждений, охраняющих права граждан и целость народных интересов.

За государственным советом следовало «новое разделение дел в порядке исполнительном». Оно совершено двумя актами: манифестом 25 июля 1810 года, где обозначены только число и характер ведомств, и общим учреждением министерств, изданным почти через год, 25-го июня 1811 года. В записке, которую Сперанский подал государю по поводу этой меры, выставлялись несовершенства министерств 1802 года. Они заключались, по словам ее: 1) в недостатке ответственности, которая «не должна состоять только на словах, но быть вместе и существенною»; 2) в недостатке точности в разделении дел, основанном на случайном соединении прежних ведомств, а не на естественных отраслях государственного управления; 3) в недостатке учреждений. Этим названием Сперанский обозначал самую слабую сторону прежней системы, отсутствие твердой внутренней организации министерств: «ни внутри министерств, - говорил он, - ни в частях, от них зависящих, не сделано никакого правильного образования. Отсюда произошло, что дела, не быв разделены на свои степени, все по-прежнему стекаются в одни руки и, естественно, производят пустое многоделие и беспорядок. Время главного начальника беспрестанно пожирается тем, что должен бы делать один из его подчиненных; развлеченное на множество текущих дел, внимание не может обозреть их в целости и, вместо того чтобы остановиться на главных и существенных усмотрениях, беспрестанно рассеивается в мелком надзоре исполнения». Перемены, произведенные Сперанским, состояли: 1) в более правильном разделении ведомств, 2) в однообразном и более удобном внутреннем устройстве и в 3) определении как ответственности министров, так и отношения их к второстепенным учреждениям и лицам (10, с. 25).

Вместо прежнего, неловкого смешения коллегиальных и бюрократических форм Сперанский сумел правильно разграничить их и связать в одно стройное управление. Исполнительная роль была возложена на канцелярию министра и департаменты, с чисто бюрократическим устройством.

По проекту Сперанского, взятому им из предложений Екатерины, Сенат должен был разделиться на судебный и правительствующий. Судебный, согласно с мыслью императрицы, он хотел составить из сенаторов по назначению от короны и по выбору от дворянства, разместив его по четырем округам: в Петербурге, Москве, Киеве и Казани. Правительствующему Сенату предлагалось дать устройство, согласное с министерствами. Занятия разделялись на дела текущие и те, которые требуют решения императора. Нет сомнения, что от этой меры управление выигрывало ненамного. В новом виде Сенат или представлял бы прежние неудобства, или превратился бы в комитет министров, точно так же действующий вне всякого надзора. Государственный же совет, куда вносятся только общие меры, не мог ни направлять администрацию, ни наблюдать за ее распоряжениями.

Нетрудно указать, в чем состояла теоретическая ошибка Сперанского: он ставил надзирающую власть выше исполнительной, вместо того чтобы поставить их рядом, дав каждой одинаково сильную организацию. При таком порядке одна из них должна была поглотить другую, и, разумеется, перевес остался на стороне исполнительной власти, как сильнейшей. Правила об ответственности министров, строго и точно определенные в наказе, остались мертвой буквой.

Сколько можно заключить из многочисленных записок Сперанского, он живо чувствовал недостатки нового управления, которое, воротясь из ссылки, он называл «полуустройством». Неполный успех своей реформы он приписывал недостатку самостоятельности во всех учреждениях, кроме министерств. Еще в 1810 году он сознавал необходимость дать большую независимость судебной власти, и с этой целью хотел внести в Сенат выборное начало. После, когда он познакомился с провинцией, Сперанский пришел к мысли усилить губернские учреждения, освободить их от излишней опеки. В конце 1827 года он приписывал все недостатки их отсутствию надзора и преобладанию губернатора, который может парализовать своим влиянием все другие власти. «К сему присоединяется, — писал он, — недостаток законной власти, при избытке личного самовластия. Власть законная каждому начальству дается его уставом. Уставы наши, во-первых, недостаточны, а во-вторых, все они составлены в духе крайней недоверчивости к местному начальству, и не без основания: ибо как можно вверять исполнителю безотчетному? Между тем от сего недостатка законной власти, от сего стеснения в мелочах рождаются беспрестанные вопросы, тысячи сомнений, огромная переписка с высшим начальством, медленность в решениях, упущение времени, предлог к новым жалобам или злоупотреблениям» (2).

Кроме губернского и уездного надзора, Сперанский думал о другой преграде самовластию. «Известно, - говорил он, - что вообще злоупотребление власти менее действует на целые общества и сословия, нежели на частные лица». С этой целью он думал создать новое волостное управление более твердое, чем существовавшее в его время.

С начала своей деятельности до самого конца ее, в Петербурге и в ссылках, Сперанский оставался верен себе и не изменил однажды избранному пути. Целью его было создать управление стройное, крепкое, но окруженное надзором и гласностью, сдержанное в пределах уважением общественных интересов и независимым устройством местных учреждений. Смотря на будущее с спокойствием ясной мысли, он не думал сразу достигнуть своей цели. Многое было им отсрочено в надежде на развитие общества, в котором он видел лучшую опору для самих учреждений. «Время, с коего начали у нас заниматься публичными делами, - писал он по поводу государственного совета, - весьма еще непродолжительно: количество людей, кои в предметах сих упражняются, весьма ограниченно, и в сем ограниченном числе надлежало еще, по необходимости, выбирать только тех, кои, по чинам их и званиям, могли быть помещены с приличием. При сем составе совета нельзя, конечно, и требовать, чтобы с первого шага поравнялся он, в правильности рассуждений и в пространстве его сведений, с теми установлениями, кои в сем роде в других государствах существуют. По мере успеха в прочих политических установлениях и сие учреждение само собою исправится». В чем заключались эти прочие установления, которым не суждено было осуществиться, угадать нетрудно: Сперанский разделял политические убеждения императора Александра, он желал дать России независимые учреждения. Одаренный большим государственным смыслом, нежели первые друзья его, он начал свою реформу с самой главной потребности общества - с правильной администрации. Эта постепенность в преобразованиях спасла, может быть, Россию от неудачной политической попытки, которой неуспех мог бы лечь тяжелым бременем на все будущее ее развитие.

После всего сказанного нами о прежнем управлении России, до реформ XIX столетия, не нужно, кажется, объяснять, что Сперанский не мог быть творцом централизации. Она старее его несколькими веками, и сами обвинители давно перестали возводить к нему ее начало.

Еще несправедливее упрек в бюрократизме. У Сперанского не было расположения усиливать вмешательства чиновников, и не заметно особенного доверия к чиновничьему элементу. Напротив, он старался, по мере возможности, привлекать к управлению образованную часть общества и не только боялся усложнять администрацию в губерниях, но вносил избирательное начало в сам Сенат, а в советы министров — участие специалистов. Считать его основателем бюрократии или хотя причиной ее преобладания - значит обнаруживать совершенное незнакомство с историей. Бюрократию точно так же нельзя выдумать, как и централизацию. В Англии была не одна попытка самовластия, отчего же там не сложилось бюрократии? Вот почему одно невежество может назвать русское чиновничество «немецко-татарским изобретением»; одно легкомыслие может не видать в этой фразе тяжкого оскорбления для народа. В самом деле, что такое нация, которую чуждое влияние может подчинить силе, постоянно действующей несколько веков сряду? Такое оправдание народа хуже всякого обвинения. Еще хуже то, что такие фразы, выставляя в ложном свете целый исторический факт, скрывают настоящий корень зла и заменяют понимание его эффективными жалобами. Если бюрократический элемент до такой степени чужд русскому духу, то что же мешает от него избавиться? Нет, бюрократия не была чужеземной выдумкой. Татары не могли подарить нам ее по самой простой причине: у них ее не было; а немцам было трудно делать нам такой подарок, за который мы могли бы отблагодарить их сторицей. Не татарские баскаки, не «шрейберы» петровских времен дали характер нашему управлению. Источник его заключается в целом ходе нашей истории. Господство бюрократии было плодом неразвитости общественных элементов, которое долго делало их неспособными к государственной роли. В обществе, сознающем интересы народного единства и умеющем жертвовать им частною выгодой, бюрократия не усилится. Место ее займут сословия, общины, корпорации, которые в административные дела внесут начало самоуправления, а в государственные - разумное содействие верховной власти. Бюрократия останется в таких пределах, в которых она необходима. Но если общество держится только материальными интересами или бессознательной связью племенного единства; если, нуждаясь в государственной власти, оно не умеет содействовать ей и руководится только частной пользой, то государству нет другого средства, как усилить собственные орудия. Чиновники являются здесь не одним из органов политической жизни, но исключительными ее представителями. Добровольное содействие общественных сил заменяется слепой покорностью людей, безусловно зависящих от власти и связанных с нею личной выгодой. Государство набирает для внутреннего управления армию чиновников точно так же, как для внешней защиты оно набирает армию солдат. Стоит только вспомнить историю Западной Европы, чтобы убедиться в справедливости этого. Бюрократия не развилась только там, где, как в Англии и Нидерландах, сословия не стояли враждебно друг к другу и были рано вынуждены содействовать общему делу. Где же, напротив, они были разъединены и не умели проникнуться государственными целями, там, в интересах самого народа, должна была создаваться централизация, и победа государственной власти оставила за собою легионы чиновников. У нас, если и не было борьбы сословий, то была зато другая, не менее сильная причина. Государство нигде не встречало ни поддержки, ни препятствия. На нем лежала тяжелая обязанность созидать учреждения, не выработанные народной жизнью, но необходимые России для ее безопасности и развития. От того бюрократия появилась у нас с первыми началами государственного порядка. Она была вызвана несостоятельностью московского боярства, не умевшего переменить старые понятия дружины на другие, более государственные. Великому князю всея Руси трудно было рассчитывать на людей, которые не делали различия между Литвой и Русью. Оттого князья привыкали делать дела, запершись в. своей опочивальне, окруженные незнатными дьяками. Бюрократия развилась и усилилась вследствие слабости общинного быта, не удовлетворявшего главным потребностям государства. Перед реформой Петра Великого она стояла, готовая и могучая, проникая все отрасли управления и всюду принося дух такого формализма, какому и позже немного было примеров. В нынешнем столетии она подверглась только той перемене, что сделалась гораздо образованнее и принимала участие в лучших законодательных мерах. На эту-то благоприятную перемену, вызванную, впрочем, самим временем, Сперанский имел влияние. Ему принадлежит часть таких косвенных мер, которые в государственной службе упрочили первое место за образованием и дали ему перевес над поседелою рутиной. Если деятельность русского чиновничества и была заметнее в наше время, то причина этого в том, что на долю его выпадало более серьезных вопросов и что, по мере развития управления, она естественно принимала большие размеры; но в характере этого влияния не было ничего нового. Говоря об администрации XIX века, этого не надобно упускать из вида. Справедливые жалобы на недостатки настоящего порядка не должны переноситься в прошедшее. Как ни законно требование большей самостоятельности для общества, оно не дает нам права бросать камень в людей, которые действовали при других условиях. Осуждая недостатки бюрократического порядка, не забудем, что бюрократии нынешнего столетия мы обязаны лучшими реформами, бывшими у нас до сих пор, и которых прежде, кроме ее, некому было ни задумать, ни исполнить. В этом отношении история обязана отдать ей справедливость (1, с. 75).

3. Финансовые реформы Сперанского

Особенное внимание Сперанский обратил на состояние финансов. Русские финансы находились в то время в довольно безотрадном состоянии. Периодические колебания, которым эта часть нашего управления подвергается с тех пор, как существует, возобновились в начале царствования Александра I. В сущности однако положение государственного казначейства не было хуже того, которое продолжалось во весь XVIII век, за исключением лучших годов Екатерины; но обязанности, лежавшие на правительстве, ввиду внешних столкновений и внутренних реформ, делали затруднения более чувствительными; к этому надо прибавить, что несколько прежних ошибочных мер заставляли опасаться настоящего кризиса. Екатерина ввела в первый раз систему ассигнаций; эта мера, без всякого сомнения, была полезна; но потом, вследствие беспрестанных дефицитов, была сделана важная ошибка: неумеренный выпуск ассигнаций обременил денежный рынок и повел к постепенному их упадку. Правительство не знало, чем пополнить грозный недостаток средств, становившийся заметнее с каждым годом. Государственный долг возрастал быстро. Бюджет на 1810 год представлял неутешительные цифры: 125 миллионов дохода, 230 миллионов расхода, 577 мил. долга, ни малейшего запаса фонда и ни одного готового источника дохода! Финансовая часть находилась в руках людей, то совершенно неспособных, то не возвышающихся над уровнем простой практической опытности. В 1810 году оставалось не много людей и последнего рода. Император Александр не знал, кому вверить это министерство, и, поручив его наконец, за отказом других, Гурьеву, потребовал от Сперанского плана возможного преобразования.

Этот план поспел с той изумительной быстротой, с какой обыкновенно созревали административные проекты Сперанского. В манифесте об образовании государственного совета уже упоминалось о новых мерах, и вскоре огромный доклад в 238 статей лежал перед государем. Сперанский отправлялся от мысли, что «всякий финансовый план, предлагающий способы легкие и не помогающий ограничению в расходах, есть явный обман, влекущий государство в погибель. Чтоб вывести Россию из ее несчастного положения, он требовал сильных мер и важных пожертвований». Эти сильные меры заключались: 1) в пресечении выпуска ассигнаций, 2) в сокращении расходов, 3) в установлении лучшего контроля над государственными издержками и, наконец, 4) в новых налогах. Прежде всего Сперанскому удалось исполнить ту часть проекта, которая относилась к сокращению расходов. По бюджету 1810 года расходы были сокращены более чем на 20 миллионов. Чтобы внести правильность в употребление доходов, экономические суммы всех ведомств объявлены принадлежащими государственному казначейству и запрещены всякие издержки без представления от министра финансов и утверждения государственным советом. Для восстановления кредита и упадшей ценности ассигнаций образован особый капитал погашения. Он должен был составиться посредством постепенной продажи государственных имуществ в частную собственность в течение пяти лет. Сверх того предполагалось открыть срочный внутренний заем на сумму не свыше 100 миллионов, разделенную на пять частей. Комиссия погашения долгов принимала вклады не менее 1000 руб. серебром от лиц всех состояний и выдавала на них облигации, по которым уплачивала ежегодно по 6 процентов, а по истечении срока возвращала самый капитал, производя все эти платежи серебряною и золотою монетой. Ассигнации, возвратившиеся к правительству через вклады, сжигались. Сама комиссия получила такой состав, который должен был внушить к ней доверие торговых классов; в ней присутствовали лица как от короны, так и по выбору от купечества. Наконец, Сперанский занялся положением разменной монеты. За главную монетную единицу принят был серебряный рубль, который с тех пор постоянно сохранял это значение. Приняты меры для увеличения количества мелкой серебряной монеты, которой Сперанский желал совершенно заменить медную, оставив последнюю только в небольшом числе и превратив ее в биллон. Через это он думал постепенно восстановить доверие к ассигнациям, облегчив их размен на монету, и прекратить колебания в самой монетной системе (10, с. 27).

Все эти операции удались только отчасти. Внутренний заем шел недурно, и первая часть его была покрыта в начале следующего года. Но продажа государственных имуществ была очень незначительна и не покрывала нужд казначейства. Казенных имений было продано в продолжение 1810 года на сумму, составлявшую около пятой части той, которую предполагалось выручить. Любопытны причины, которым потом Сперанский приписал неудачу этой меры. Они состояли в слабых средствах управления и в недостатке верных сведений о государственном хозяйстве. Для продажи имений потребовалось составление описей, продолжавшееся очень долго; оценка была сделана преувеличенная, а местные комиссии, не находя в продаже никакой для себя выгоды, тянули дело всеми способами. Точно так же не удалось и предложенное сокращение расходов. Действительный оборот 1810 года превзошел бюджет на 56 миллионов и, вместо ожиданного остатка, надобно было еще добавить эту сумму. Это непредвиденное обременение казначейства не было виною Сперанского: оно было следствием военных приготовлений России, но позже оно не раз ставилось ему в упрек. Еще более жалоб вызвала та мера, перед которой так долго отступали русские финансисты и которую решительный Сперанский не усомнился взять на себя, - увеличение налогов. По замечанию его, в течение с лишком двадцати лет «каждый член правительства хотел сложить с себя бремя сей укоризны; надлежало однако ж, чтоб кто-нибудь ее понес». Налоги дали средство, по крайней мере, уменьшить дефицит и, без всякого сомнения, много помогли правительству среди политических его затруднений. Все эти меры были пополнены тарифом, имевшим благодетельное влияние на нашу торговлю, и особенно на внешние сношения с Англией (6).

Не входя в подробный разбор финансового плана Сперанского, заметим, что им в первый раз внесены начала отчетности и поверки в ту часть нашего управления, которая, нуждаясь в них всего более, долее всех оставалась в совершенном расстройстве. Это был важный и тяжелый подвиг. Первый серьезный бюджет России, обсужденный не одним или двумя лицами, а постоянным государственным учреждением, был составлен Сперанским. В первый раз устранялся произвол в финансовых мерах, и распоряжения власти подкреплялись обращением к доверию общества и гласностью операций. Наконец, в расходах в первый раз был какой-нибудь порядок. Сам Сперанский так изображает произведенную им перемену: «Вместо того, что прежде каждый министр мог почерпать свободно из так называемых экстраординарных сумм, в новом порядке надлежало все вносить в годовую смету, потом каждый почти рубль подвергать учету в двух инстанциях совета, часто терпеть отказы и всегда почти уменьшение, и в конце всего ожидать еще ревизии контролера». Благодаря этим мерам доходы в течение двух лет были с лишком удвоены. В 1810 году их считалось только 125 миллионов, к 1812 году сумма их доходила до 300 миллионов. Опасения, возбужденные крутым поворотом в финансах, не оправдались. Несмотря на ропот общества на налоги, а министров - на контроль и отчетность, несмотря на мрачные предсказания со всех сторон, правительство освободилось от главных своих затруднений.

4. Законодательная деятельность Сперанского. Конец карьеры.

Гораздо менее пользы принесла в это время другая деятельность Сперанского. Человек, впоследствии связавший свое имя с сводом законов и открывший новую эпоху в законодательстве России, начал свои труды с самой неудачной попытки. Направление, которое, с 1808 года до самой ссылки, он давал комиссии составления законов, справедливо подвергалось нареканию. Он не понял тогда своей задачи и с первого раза пошел на ложную дорогу. Но ошибка его не была совершенно произвольна и объясняется отчасти историей законодательных работ в России. Трудно представить себе что-нибудь безотраднее состояния русских законов в продолжение XVIII века и в начале нынешнего. С лишком сто лет сменялись одна за другой комиссии законов, и, когда Сперанский приступил к своей работе, их насчитывалось уже десять.

К запутанному положению законодательства присоединялось еще совершенное непонимание путей реформы. Комиссии должны были не только собирать существующие законы, но также «и новые пунты делать», если в прежних что-нибудь покажется «несходным». Работа их называлась то «сводом», то «сочинением уложения». Понятно, что исполнить зараз обе эти задачи было почти невозможно: трудно исправлять законодательство, только что знакомясь с ним и еще не зная его в полном объеме (1, с. 79).

Сперанский решился взять комиссию в ближайшее свое заведование. В 1810 году она была превращена в учреждение, непосредственно подчиненное государственному совету, собственный ее совет упразднен, а Сперанский получил звание директора. С этой минуты работа закипела, и вместе с тем начались громкие, вполне справедливые жалобы на легкомысленный способ, которым совершался величайший законодательный переворот. В самом деле, трудно представить себе что-нибудь неудачнее. Изумительная легкость приемов сопровождала законодательные труды человека, который в административной реформе обнаружил столько осторожности и такта. Сперанский не затруднялся приисканием средств для самой радикальной перемены. Его метода не грешила сложностью. Он дал каждому отделению особый план для составления различных уложений. Эти планы были простые перечисления рубрик по французскому кодексу, и к ним-то канцелярские законодатели должны были приурочивать будущее русское право. Но этого было мало. Канцелярская работа лежала по-прежнему на Розенкампфе, которому Сперанский не доверял. Розенкампф составлял проекты по-французски, и прежде внесения их в государственный совет их надобно было, кроме исправления, еще переводить. Эта переработка совершалась очень быстро. Директор комиссии посвящал ей несколько часов каждый понедельник, перед самым заседанием совета. В 6 часов утра к ним являлся старший письмоводитель Вронченко с русским переводом тетрадей Розенкампфа. «Сперанский, прочитывая работу, перечеркивал большую ее часть; исправленное им Вронченко приводил в порядок, а четыре писца переписывали, и к началу заседания поспевало несколько стройных глав». Так было составлено почти все гражданское уложение, которого две части были уже одобрены государственным советом в 1812 году, а третья рассматривалась. Россия чуть не получила плохой перевод наполеоновского кодекса в качестве своего гражданского права. Что такое были эти проекты, можно заключить из того, что ими без всякой нужды вносились чуждые юридические понятия, иногда стеснительные и там, где они созданы историей, и пропускались без внимания целые, вековые стороны нашей юридической жизни.

Мы не станем оправдывать Сперанского. Его увлечения нельзя объяснить одним легким взглядом эпохи. Он очевидно не выполнил даже и тех условий, которые, по собственному его мнению, были необходимы для удачного хода дела. Не видно, например, чтоб переписка с иностранными учеными, с которыми сначала он хотел советоваться, имела хотя сколько-нибудь влияния на скороспелую работу комиссии. Скажем просто: здесь он был менее приготовлен, нежели в администрации, и поддался невольному чувству собственного превосходства и доверия к себе. Может быть также, что и он отчасти не мог устоять против опьяняющего действия власти и не желал лишить себя того значения, которое новый труд давал ему в глазах современников. Но при всем этом его увлечение было однако гораздо понятнее в то время, чем оно было бы в наше. Быстрое составление наполеонова кодекса его очаровало, а при недостатке юридического образования ему осталась неизвестна вековая, историческая подготовка этого памятника. Впоследствии он стал серьезнее смотреть на дело и понял, что законы не импровизируются.

Не останавливаясь на второстепенных занятиях Сперанского, которых было очень много, поговорим о двух указах, которые играли важную роль в его судьбе. Оба они вышли в 1808 году. Один относился к придворным званиям, другой был знаменитый указ об экзамене на гражданские чины.

Указ о камергерах и камер-юнкерах отнимал у них привилегию, которой они пользовались со времен Екатерины II, получать, вместе с придворным званием, чины 4-го и 5-го классов. Это право, избавлявшее знатную молодежь от труда долговременной службы, вело к наполнению высших государственных должностей людьми не только неспособными, но даже вовсе без опыта. Уничтожение такого странного преимущества, обдуманное государем с одним Сперанским, было новостью для всего двора. Понятно, какой гнев должна была возбудить эта мера в рядах тогдашних вельмож, затронутых в лице своих сыновей и родственников. Указ 3-го апреля не только отнимал всякую надежду на быстрое повышение в будущем, но оскорблял и настоящие интересы, требуя от камергеров и камер-юнкеров поступления в действительную службу в течение двух месяцев. В глазах всех заинтересованных сторон новый закон принял размеры настоящей политической катастрофы. В любопытной переписке графа де Мэстра сохранились живые подробности всеобщей скорби, овладевшей сердцами настоящих и будущих придворных: заговорили чуть-чуть не о падении государства; на Сперанского посыпались обвинения в иллюминатстве, революционном духе, в ненависти к дворянству и т. д. Все это, без сомнения, немало подготовило то нерасположение, с которым были встречены административные реформы 1810 года.

Но Сперанский не боялся ропота. Поразив интерес высшего дворянства в самое чувствительное место, он поднял против себя, через четыре месяца, другую, страшную бурю в низших рядах государственной службы. 10 августа того же года вышел другой указ, тоже обдуманный Александром и Сперанским с глазу на глаз и заранее известный одному Аракчееву. Запрещалось производить в чины коллежского асессора и статского советника без университетского аттестата или предварительного экзамена. Люди, поседелые на службе, вдруг лишались всякой надежды на повышение. Стон и плач распространился по целой империи, и провинции, до тех пор равнодушные к петербургским сплетням, присоединились к столицам в общем хоре проклятий. Сарказмы посыпались на дерзкого поповича. Кто-то на публичном маскараде в Петербурге привлек общее внимание, нарядившись в старинный мундир и повесив себе на спину надпись: «№ 1.200.301, вечного цеха титулярный советник». Кажущаяся непоследовательность указа давала обильную пищу критике. Спустя два года Карамзин справедливо замечал в своей записке, что у нас требования от чиновников, которых прежде вовсе не было, вдруг стали выше, чем в самых просвещенных государствах. «У нас председатель гражданской палаты обязан знать Гомера и Феокрита, секретарь сенатский — свойства оксигена и всех газов, вице-губернатор - пифагорову фигуру, надзиратель в доме сумасшедших - римское право, или умрут надворными и титулярными советниками!» Люди, которые и не доходили до таких преувеличений, не могли однако не заметить, что вследствие нового закона опытность совершенно исключалась на первое время из высших административных мест. Всех поражала явная несообразность — требовать от чиновников не специального образования, необходимого для службы, а общего, которое по-видимому вовсе для нее не нужно. Через несколько лет к этим причинам осуждения можно было прибавить новые: испытание седых экзаменующихся не могло быть серьезным; экзамен поэтому тотчас превратился в пустую формальность, или, что еще хуже, в торговлю университетскими свидетельствами. Во всех этих Нареканиях была, разумеется, доля правды. Радикальная ошибка новой меры состояла в том, что она касалась не только будущего, но не щадила и настоящего. В сущности, не было никакой необходимости подвергать такому ис-тязанию людей, состарившихся на службе, и достаточно было устранить необразованных чиновников на будущее время, назначив, например, срок, после которого не допускается производства без аттестата. Но это единственный серьезный упрек, который можно сделать указу 1809 года. Все другие разлетаются при первом внимательном взгляде. В особенности Сперанский показал такт государственного человека, требуя вообще университетского аттестата, а не специального административного экзамена. Последний был невозможен в тогдашней России. Специальное испытание хорошо там, где существует наука права, где есть отработанная судебная практика, юридическая или политическая литература. Ничего этого у нас тогда не было; оставалось поэтому ограничиться требованием общего образования, с целью — доставить службе людей более развитых умственно и нравственно. В пределах возможности эта цель была достигнута. С 1809 года старинные подьячие, наследники московских приказов, постепенно отодвигаются в ряды низшей администрации, и уровень служебной нравственности, как ни низко стоял он по временам, поднимается сравнительно с тем временем, когда, без зазрения совести, службы назывались «наживочными делами» и люди, составляющие гордость потомства, не стыдились однако обкрадывать свое отечество.

В то время, когда Сперанский так быстро продолжал свои реформы, против него неутомимо велась подземная работа и накоплялась страшная гроза, ждавшая только минуты, чтоб разразиться. В глазах придворной аристократии Сперанский был ненавистнее всякого временщика. Он тревожил ее не только своими мерами, но целой своей личностью. Временщики былого времени делались иногда предметом зависти, вызывали против себя интриги, но они не задевали всех интересов, и для некоторых влияние их было не без личной пользы. Сперанский, напротив, был опасен для всякого личного влияния, потому что своим значением был обязан не случаю, а тем государственным идеям, которых был представителем. Начатые им реформы каждый день сметали какую-нибудь привилегию. При новом порядке становилось тесно полуграмотным дельцам XVIII века и фаворитам гатчинского лагеря. С другой стороны Сперанский поднял на себя целые полки подьячих. Опоры у него не было. Его светские связи были редки и непрочны. Осторожность, а может быть, и некоторая гордость, мешали ему сближаться с высшим кругом. Эта сдержанность, которая так много помогла ему в начале карьеры, теперь обратилась ему во вред. Она многих оскорбляла и всех заставляла предполагать какие-то скрытные замыслы в молчаливом советнике государя. Начались догадки, иногда, может быть, даже искренние. Сперанский сам помогал им. Среди упоения успеха и в сознании власти, у него по временам вырывались слова, которые пугали общество (9).

Долгое время враги не смели действовать открыто. Борьба с Сперанским была нелегким делом. Он был постоянно настороже и шел навстречу своим неприятелям. Ещё за год до падения он прибегнул к обыкновенной тактике министров и сам предложил государю уволить его от всех должностей, кроме звания директора комиссии законов, указывая на ненависть к себе двора и подробно упоминая о всех обвинениях. Как и следовало ожидать, Александр не пожертвовал Сперанским. Позже он, кажется, был не прочь от более решительных мер. По крайней мере в Перми он публично сказал у архиерея, что если бы Балашов не ускорил двумя часами, то был бы на его месте. Не мудрено поэтому, что прежде окончательной борьбы враги попытались, вместо низвержения, разделить с ним власть. Какие-то два лица, уже облеченные доверием государя, по словам самого Сперанского, предлагали ему «учредить из них и себя, помимо монарха, безгласный, тайный комитет, который управлял бы всеми делами, употребляя государственный совет. Сенат и министерства единственно в виде своих орудий». Он с негодованием отвергнул это предложение, и буря разразилась.

17-го марта 1812 г., в воскресенье, Сперанский за обедом получил через фельдъегеря приказание явиться к государю в 8 часов вечера. Эти приглашения случались часто, и Сперанский спокойно поехал в зимний дворец. В секретарской комнате дожидались дежурный генерал-адъютант и два министра; но государственный секретарь был позван прежде их. Целые два часа продолжалась аудиенция. Наконец дверь отворилась, и Сперанский вышел бледный и взволнованный. Торопливо уложив в портфель бумаги и простясь с министрами, он отправился домой. Здесь уже ожидал его министр полиции Балашов. Кабинет его был опечатан. У Сперанского не достало духу проститься с семейством. Поздно ночью он выехал из Петербурга, в сопровождении частного пристава, в ссылку, которой местом был назначен Нижний Новгород. Его ближайший приятель Магницкий, впоследствии так храбро перешедший в другой лагерь, был тоже арестован ночью и сослан. Что происходило между Александром и его прежним другом, осталось тайной. Ни в многочисленных записках того времени, ни в длинных, оправдательных письмах самого Сперанского не видно, в чем состоял донос на него. В письме, которое он прислал из Перми, сказано, что Александр говорил ему о трех пунктах обвинения: расстройстве финансов, возбуждении налогами народной ненависти и дурных отзывах о правительстве. Но очевидно, что такие общие места не могли быть главной причиной ссылки. Сперанский оправдывается только в одном незаконном поступке — в том, что, случайно употребленный в делах внешней политики, он позволил себе потом брать копии с некоторых депеш из министерства иностранных дел. Вероятно, только это и было выставлено, как доказательство сношений с Наполеоном. Верил ли этому Александр — сказать трудно. По-видимому, в первую минуту он стал на сторону обвинителей. Это и можно заключить из письма к нему дерптского профессора Паррота, с которым у императора была постоянная, никому не известная переписка. Здесь говорится о намерении «расстрелять Сперанского», против которого Паррот восстал с ужасом честного человека. Во всяком случае сильное подозрение не долго продолжалось у государя. Может быть даже, что оно было только невольным влечением сердца оправдать перед собою несправедливую меру. Как бы то ни было, впоследствии Александр постоянно говорил, что Сперанский никогда не был изменником. Остается предположить, что он был принесен в жертву, как он выразился, «мнимому общему мнению» и в угоду его удален с такою ненужною жестокостью. Иначе нельзя объяснить отзывов государя на другой день после ссылки. В разговоре с князем Голицыным, 18-го числа, он сказал ему замечательные слова: «Если б у тебя отсекли руку, ты, верно, кричал бы и жаловался, что тебе больно; у меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моею правою рукой!»

Деятельность снова началась для Сперанского уже при императоре Николае. Она не походила на прежнюю. Новый государь ценил его административную опытность, но, по крайней мере сначала, не имел к нему большого доверия. Обвинения, от которых Сперанскому так напрасно хотелось оправдаться, бросали на него тень. В 1826 году, когда ему был поручен главный надзор над составлением свода законов, государь сказал о нем Балугьянскому: «Смотри же, чтоб он не наделал таких же проказ, как в 1810 году, ты у меня будешь отвечать за него». Позже, подозрения, кажется, рассеялись, но император видел в нем только своего «редактора» и не был расположен давать большой простор собственной его мысли. Впрочем, Сперанский едва ли уже был способен к сильной, самостоятельной деятельности. В нем не было ни прежней силы мысли, ни прежней энергии (1, с. 80).

Сперанский принялся за дело уже не с тем легкомысленным увлечением, с каким когда-то составлял гражданское уложение. Он начертал план обширной работы опытной рукой. Вот что он сам говорит об этом плане: «Все дело разделяется на три части: 1) собрание законов, 2) своды или приведение законов в известность и 3) составление уложений».

Было бы бесполезно говорить о пользе, которую принесло законодательству издание «Свода». Он подвергался и подвергается многим нареканиям, в которых, без сомнения, есть значительная доля правды. Сперанский не имел серьезного юридического образования и не мог почерпнуть верного понимания права из собственного опыта, как делал это в администрации. Система, принятая им, взята из чуждого права и только приложена к нашему. От того на ней лежит характер внешности. Но иначе и быть не могло в стране, где дело законодательства не подготовлено наукой. Важнее другие упреки — в неверном понимании смысла тех русских законов, из которых извлечены статьи «Свода», в возведении частных случаев в общие правила, в сопоставлении начал, которые, если не прямо, то косвенно, противоречат друг другу; в повторениях и в неясности; наконец, в том, что, принимая за источник одни законы, «Свод» стал в противоречие с судебной практикой и принял такие правила, которых несостоятельность уже была доказана опытом. Не следует однако слишком безусловно осуждать «Свод законов» и с этой точки зрения. Эти недостатки были неизбежны при том хаотическом состоянии, из которого он должен был вывести наше законодательство. Собирать, исправлять и пополнять в одно время — невозможная задача. Она-то именно и погубила в зародыше все прежние работы. Во всяком случае «Свод» достиг самого важного результата: он привел в известность недостатки русского права и водворил в наших судах несколько более законности.

Это была последняя самостоятельная работа Сперанского. Награжденный в начале 1839 года графским титулом с характеристическим девизом в гербе «in adversis sperat», он вскоре умер, оставив по себе какую-то сомнительную память, на которой долго лежали различные упреки.

Заключение

И в заключении мне хотелось бы не повторять еще раз, что уже было сказано на страницах данной работы, а немного поразмыслить о причинах неудач М.М.Сперанского.

Причина безуспешности преобразовательных начинаний Сперанского и Александра I заключалась в непоследовательности. В этой непоследовательности историческая оценка деятельности Александра. Новые правительственные учреждения, осуществленные или только задуманные, основаны были на начале законности, т. е. на идее твёрдого и единого для всех закона, который должен был стеснить произвол во всех сферах государственной и общественной жизни, в управлении, как и в обществе. Но по молчаливому или по гласному признанию действующего закона целая половина населения империи, которого тогда считалось свыше 40 млн. общего пола, целая половина этого населения зависела не от закона, а от личного произвола владельца; следовательно, частные гражданские отношения не были согласованны с основаниями новых государственных учреждений, которые были введены и надуманны. По требованию исторической логики новые государственные учреждения должны были стать на готовую почву новых согласованных гражданских отношений, как следствие вырастает из своих причин. Император и его сотрудники решились вводить новые государственные учреждения раньше, чем будут созданы согласованные с ними гражданские отношения, хотели построить либеральную конституцию в обществе, половина которого находилась в рабстве, т. е. они надеялись добиться последствий раньше причин, которые их производили. Известен и источник этого заблуждения; он заключается в преувеличенном значений, которые тогда придавали формам правления. Люди тех поколений были уверенны, что все части общественных отношений изменятся, все частные вопросы разрешатся, новые нравы водворятся, как только будет осуществляться нарисованный смелой рукой план государственного устройства, т. е. система правительственных учреждений. Они расположены были тем более к такому мнению, что гораздо легче ввести конституцию, чем вести мелкую работу изучения действительности, работу преобразовательную. Первую работу можно начертать за короткое время и пожать славу; результаты второй работы никогда не будут оценены, даже замечены современниками и представляют очень мало пищи для исторического честолюбия.

К Сперанскому можно приложить слова поэта, обращенные им к другому деятелю той же эпохи, который также понес за совершенный им подвиг незаслуженную кару общественного мнения.

Это был один из тех,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и умиленье.

Список литературы

1. Дмитриев О. Сперанский и его государственная деятельность // Родина. – 1996. - №7. – С. 70 – 82.

2. История СССР. XIX - начало XX в. / Под ред. В.А. Вдовина. - М.,1990.

3. История России с начала XVIII до конца XIX века / Отв. ред. А. Н. Сахаров. – М.: АСТ, 1998.

4. Коваленко В.И. Михаил Михайлович Сперанский // Вестник МГУ. Политические науки. – 1999. - №6. – С. 77 – 80.

5. Коробков Ю. Д. История России. – Магнитогорск, 1994.

6. Мунчаев Ш.М. Отечественная история: Учебник для вузов. - М., 1998.

7. Орлов А. С. История России. – М.: проспект, 1998.

8. Павленко П., Кобрин В. История России с древнейших времен: Учебное пособие для вузов. – М., 1994.

9. Тарновский К.Н. Социально-экономическая история России. - М., 1990.

10. Троицкий Н.А. Россия в XIX веке. Курс лекций. – М.: Высшая школа, 1997.

© Размещение материала на других электронных ресурсах только в сопровождении активной ссылки

Контрольная работа по истории

Вы можете заказать оригинальную авторскую работу на эту и любую другую тему.

(31.0 KiB, 57 downloads)

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!