Тема любви в лирике С. Есенина

24 Июн 2014 | Автор: | Комментариев нет »

План

1. Любовь в ранней лирике Сергея Есенина
2. Цикл «Любовь хулигана»
3. Любовь в поздней лирике поэта
4. Список литературы.

1. Любовь в ранней лирике Сергея Есенина

Первоначально она звучала в произведениях фольклорно-поэтического, иногда стилизаторского характера, например «Подражание песне»:
Ты поила коня из горстей в поводу,
Отражаясь, березы ломались в пруду.

Я смотрел из окошка на синий платок,
Кудри черные змейно трепал ветерок.

Мне хотелось в мерцании пенистых струй
С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй.

Здесь стилизованы все элементы стиха, и авторское «я» неизбежно воспринимается как традиционное «я» народной лирической песни.
В стихах о любви, относящихся к 1918-1919 годам, обозначились уже чисто есенинские мотивы, сливающие воедино поэзию любви с поэзией природы, передающие высокую одухотворенность чувства и его целомудренность. В качестве примера можно привести стихотворение «Зеленая прическа...», которое построено на сравнении девушки с тонкой, заглядевшейся в пруд березкой, ее кос — с ветвями, пронизанными лунным гребешком; далее следует рассказ самой березки о том, как однажды, звездной ночью, к ней подошел пастух:
Луна стелила тени,
Сияли зеленя.
За голые колени
Он обнимал меня.
Один из ближайших друзей поэта, литератор Георгий Устинов, недаром писал, что элементы эротики совершенно отсутствовали в стихах Есенина. «Были, впрочем, такие элементы, — добавляет он, — но совершенно целомудренного, я бы сказал детски-целомудренного характера, вроде: «Отрок-ветер по самые плечи заголил на березке подол» или о той же березке и о пастушке: «За голые колени он обнимал ее...».
В таком духе, вероятно, должна была быть выдержана задуманная Есениным в начале 1918 года (но неосуществленная) книга «Стихи о любви».
Положение круто изменилось в пресловутом «кабацком» цикле («Москва кабацкая»). Можно взять из него любое стихотворение, например «Сыпь, гармоника. Скука... скука...». В нем сразу ощущается резкая смена интонаций, словаря, самого стиля обращения к женщине (не говоря уже о создаваемом женском образе), всей структуры и мелодики стиха:
Сыпь, гармоника... Скука... Скука...
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мною, паршивая сука,
Пей со мной.
Излюбили тебя, измызгали —
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?
Как будто перед нами строки другого поэта. Дергающийся ритм, речитативный язык, вульгарная лексика, озлобленный цинизм — все это ничем не напоминает той нежности, поэтичности, временами даже сказочности, которые звучали в его прежних стихах о любви. Здесь любовь попрана, низведена до плотского чувства, женщина обезображена, сам герой деморализован, и его прерываемая буйством тоска лишь в самом конце сменяется ноткой жалостливого раскаяния («Дорогая, я плачу, прости... прости...»).
Конечно все содержащиеся в стихотворении выпады, вся   грубость и цинизм должны приниматься в своем прямом и единственном смысле. Невольно напрашивается мысль об известной нарочитости, демонстративности изображаемой поэтом картины (и употребляемой им лексики), о том, что он как бы выставляет напоказ всю мерзость кабацкого омута, в которую он погрузился и который его ничуть не радует, не утешает, а наоборот — тяготит. Недаром в самом первом стихотворении цикла («Да! Теперь решено, без возврата...») это пристанище названо «логовом жутким», во втором («Снова пьют здесь, дерутся и плачут...») оно «чадит мертвячиной», а о развеселых его обитателях сказано: «Бесшабашность им гнилью дана».
В этом «логове», как показывает поэт и в других стихотворениях, нет места человеческой радости, нет и надежды на счастье. Любовь здесь не праздник сердца, она приносит человеку гибель, она губит его, словно чума:
Не гляди на ее запястья
И с плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашел.
Я не знал, что любовь — зараза,
Я не знал, что любовь — чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.
Возможно  все это потонуло бы в пьяном угаре, в дикой музыке грубых страстей и жестоких оскорблений, если бы не прорывы к чистой душевности, не пронзительные нотки раскаяния, которые слышатся почти в каждом из звеньев «кабацкого» цикла.
Пора расстаться с озорной
И непокорною отвагой.
Уж сердце напилось иной,
Кровь отрезвляющею брагой.
(«Пускай ты выпита другим...»)
Один из выдающихся современников поэта, Дмитрий Фурманов, писал: «"Москва кабацкая" веет ужасом, но пафос тут неподдельный и лиризм».  Здесь  идет речь о трагическом пафосе переживаний, связанных с ощущением кривизны и порочности избранного пути, с погружением в омут, из которого вырваться не так-то легко. Это трагическое чувство в сочетании с природной задушевностью, с исповедальной откровенностью, с неоценимым богатством таящихся в сердце «снов золотых» и рождает ни с чем не сравнимый, чисто есенинский лиризм.
Нам уже известно, что возвращение из-за границы, разочарование буржуазной действительностью и разрыв с богемой сыграли огромную роль в духовной жизни Есенина. Явственно отразилось это в стихах о любви, свидетельством чему является цикл «Любовь хулигана», сложившийся у Есенина к концу 1923 года.

2. Цикл «Любовь хулигана»
Цикл — «Любовь хулигана», составлен из семи стихотворений, следующих друг за другом в определенной последовательности, раскрывая завершенный сюжет «повести о любви»: от «Первый раз я запел про любовь» до «Разлюбил ли тебя не вчера?». «Любовь хулигана» строится на антитезе: потерянная жизнь («терять свою жизнь без оглядки») и надежды на возрождение - и воплощает идею: спасение -  в любви. Наряду с единой сюжетной канвой весь цикл пронизывают мотивы и образы, которые, варьируясь и изменяясь, определяют развитие лирического переживания: «золото осеннее» оборачивается «желтым тленом и сыростью» и дождем, моросящим «с души, немного омертвелой», а в конце сменяется «песнями дождей и черемух»; хулиганство, кабаки, «заборная» известность обобщаются в «мрачные силы», грозящие гибелью; претерпевает эволюцию и герой любовной истории — «я» и «ты».
Первое стихотворение «Заметался пожар голубой» открывается метафорой любви — голубого пожара, который позднее превратится в «чувственную вьюгу» и оставит после себя «дым» несбывшихся мечтаний. Второй образ, открывающий цикл, сравнение лирического героя с «запущенным садом», потом развернется в картину сада — живого существа, а затем кладбища с изглоданными костями берез, и люди окажутся «гостями сада», которым предстоит отцвести и отшуметь. Начальное стихотворение играет роль зачина, задавая всему циклу эмоциональный настрой, образные лейтмотивы и ритмический импульс. Как и весь цикл, оно основано на противопоставлении реальности и мечты, загубленной жизни и возможности обновления, выраженной сослагательным наклонением: «мне бы только смотреть на тебя», «я б навеки забыл кабаки», «я б навеки пошел за тобой». Ради любви герой не только отрекается от прошлого, но готов забыть «родимые дали» и отказаться от поэтического призвания. И то и другое в дальнейшем будет опровергнуто.
Я б навеки пошел за тобой
Хоть в свои, хоть в чужие дали... ...
И стихи бы писать забросил,
Только б тонкой касаться руки
И волос твоих цветом в осень.

Во втором стихотворении «Ты такая ж простая, как все» желаемое будущее (сослагательное наклонение) преобразуется в осуществленное настоящее («А теперь...»), и именно любовь пробуждает творческое вдохновение («растут слова самых нежных и кротких песен») и заставляет ощутить в своей груди «сумасшедшее сердце поэта» и вспомнить родные места. А любимая своим простым и милым обликом, обрисованным уже в первом стихотворении («глаз златокарий омут», «поступь нежная, легкий стан», волосы «цветом в осень»), теперь видится строгим иконным ликом богоматери и одной из ста тысяч женщин России (оттого и название родного города поэта дается во множественном числе).
Твой иконный и строгий лик
По часовням висел в рязанях.
В третьем стихотворении «Пускай ты выпита другим» продолжаются и развиваются темы осени и прощания с хулиганством: «В первый раз отрекаюсь скандалить» (1) - «Чтил я грубость и крик в повесе» (2) -  «Бестрепетно сказать могу, Что я прощаюсь с хулиганством» (3).  Он призывает на помощь любовь возвышенную, чистую, которая рождает «слова самых нежных и кротких песен», которая воспитывает человека в преданности и постоянстве:
Прозрачно я смотрю вокруг
И вижу там ли, здесь ли, где-то ль, —
Что ты одна, сестра и друг,
Могла быть спутницей поэта.
Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.
(«Пускай ты выпита другим...»)
Это одно из самых светлых стихотворений цикла: «возраст осени» кажется поэту «дороже юности и лета» и нравится «глаз осенняя усталость», сентябрь манит «багряной веткой ивы», а осень жизни воспринимается как обретение ясности взглядов, спокойной мудрости и зрелости.
Теперь со многим я мирюсь
Без принужденья, без утраты.
Иною кажется мне Русь,
Иными — кладбища и хаты.
(Там же)
Окончательно отвергнут тезис первого стихотворения о забвении родных далей; от сравнения возлюбленной с российскими женщинами поэт приходит к раздумьям о Руси, а в любви ищет духовной близости, родства душ и судеб (сестра, друг, спутница).
Четвертое стихотворение «Дорогая, сядем рядом» занимает центральное положение в цикле и выражает его основную поэтическую мысль: в любви — спасение человека (ключевые слова «осеннее» и. «спасенье» составляют неравносложную рифму).
Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых —
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.
В этом стихотворении, как в фокусе, концентрируются мотивы, намеченные в предыдущих: уходящее хулиганство определяется как «городская и горькая слава» пропащего повесы; беглые упоминания о саде, кладбищах и дорогах разворачиваются в описания летнего сада, деревья которого помнят ушедших, и русских погостов, ожидающих живых «в гости», и «волнистых дорог», приносящих радость живущим. Впервые возникают в цикле самые заветные есенинские темы: воспоминания о деревенском детстве, печальные думы о неизбежной смерти, чувство сопричастности всему живому и слияния с миром природы.
Я хотел, чтоб сердце глуше
Там теперь такая ж осень...
Вспоминало сад и лето.
Клен и липы в окна комнат,
Где под музыку лягушек
Ветки лапами забросив,
Я растил себя поэтом.
Ищут тех, которых помнят.
Впервые героиня названа «дорогой», и это обращение стоит в зачине взамен местоимения «ты» в прежних стихах.
В пятом стихотворении «Мне грустно на тебя смотреть» нагнетается настроение грусти. С этого слова оно начинается и заканчивается призывом не грустить о невозможном — о «цветах среди зимы», о юности в старости. Несмотря на этот призыв, поэт не в силах скрыть горечи и печали при мысли о наступившей осени жизни. Сентябрь, который недавно (в 3-м стихотворении) был приветливым, теперь принес моросящий дождь, «багряная ива» обернулась «ивовой медью», радовавшие прежде дороги ведут к ошибкам («Так мало пройдено дорог. Так много сделано ошибок»), летний сад стал кладбищем берез, а собственная жизнь представляется нелепой и смешной.
Смешная жизнь, смешной разлад,
Так было и так будет после.
Как кладбище, усеян сад
В берез изглоданные кости.
Если раньше герой считал, что не сберег себя «для тебя, для нее и для этой» (2-е стихотворение), то теперь убеждается, что растратил себя не только на любовь: «Ведь и себя я не сберег Для тихой жизни, для улыбок».
В шестом стихотворении «Ты прохладой меня не мучай» тема осеннего угасания становится еще мучительнее: в желтый, осенний цвет окрашивается не «тлен и сырость», а душа; не радует «августовская прохлада» героини (ср. «Что ж так имя твое звенит, Словно августовская прохлада?» - во 2-м стихотворении); на смену сада-кладбища является видение души-скелета (только что - в 5-м стихотворении—душа казалась лишь «немного омертвелой»):
«Одержимый тяжелой падучей,
Я душой стал, как желтый скелет».

Страниц: 1 2
Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!