Сопротивление сталинщине

2 Мар 2014 | Автор: | Комментариев нет »

Содержание

Введение 3

1. Сталин, сталинизм, сталинщина: понятие, сущность явления 4

2. Сопротивление сталинизму 8

Заключение 20

Список литературы 21

Введение

20-30-е годы ХХ века в СССР традиционно характеризуют как эпоху тоталитарного государства, массовых расстрелов, репрессий, черных воронков, стукачей, воронков и т.д. В абсолютном большинстве говорится о разгуле репрессий, покорности народа и партии, тем не менее, архивные данные, опубликованные в последнее время часто дают несколько иную картину: Сталину и создаваемой им системе противостояла достаточно мощная оппозиция.

Архивные данные разрушают легенду о всеобщей покорности, неведении и казенном единомыслии, якобы сопутствовавших формированию административно-командной системы и культа личности Сталина. Уже самые первые симптомы бюрократизации партийного, советского, хозяйственного аппарата, постепенно узурпировавшего власть, вызывали достаточно серьезный и вполне осознанный протест не только внутри партии, но и в среде самого аппарата, включая его «святая святых» - армию и карательные органы. Разными путями шли к этому протесту. Одни - в ходе борьбы за политическое лидерство. Другие - из-за разногласий в теории и практике. Третьи - по чисто инстинктивному ощущению «неправедности» происходящего. В конечном счете, для многих решающую роль приобретали уже не столько доктринальные соображения, сколько элементарное чувство совести, душевной боли за своих товарищей, свой народ, свою страну.

В данной работе мы рассмотрим причины, размах и формы оппозиционных течений сталинщине.

1. Сталин, сталинизм, сталинщина: понятие, сущность, социальная основа

Как отмечают некоторые исследователи (О.В.Хлевнюк, А.В.Афанасьев) с 30-х гг., власть Сталина сделалась безграничной. Уничтожены были все препятствия к прямой связи между вождем и народом, которую он использовал как орудие борьбы с руководящим слоем партии и как миф, способный зарубцевать разрывы в социальной ткани общества, вызванные конфликтами начала 30-х гг. Один советский писатель, вот как описывал умонастроения того времени: «Был народ, и был его вождь Сталин... который знает, что нужно народу, по какому пути должен идти народ и что на этом пути совершить. Даже ближайших своих соратников он рассматривал прежде всего как посредников, главная задача которых состоит в том, чтобы неустанно разъяснять партии и народу то, что было высказано им, Сталиным, проводить в жизнь его указания» (1, с. 521). Изображение в точности соответствует реальному положению вещей выстраивалась стройная система сталинизма.

Тем не менее, называя идеологию, господствовавшую в советском обществе с конца 20-х до середины 50-х годов, «сталинизмом», вовсе не следует соотносить ее существование с одной только фигурой И. В. Сталина. Как справедливо отмечалось в постановлении ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий», одному человеку не под силу было бы изменить общественный строй и идеологию народа целой страны. Сталинизм, конечно, связан с личностью Сталина, но только в той мере, в какой он выражал и защищал интересы определенных социальных групп и слоев (11). И в этом смысле указанное постановление содержало существенный просчет. Утверждая, что личность, как таковая, не способна изменить общественное бытие и сознание, постановление не рассматривало взгляды и действия Сталина в связи с определенными и весьма мощными общественными силами, выдвинувшими и всемерно поддерживавшими его политику и идеологию. Эта общественная сила - партийная бюрократия, подмявшая под себя Советы и осуществлявшая всю власть в стране. Во главе пирамиды этой власти и стоял Сталин - ее творение и воплощение.

Коротко можно сказать, что сталинизм - это идеология предельно бюрократизировавшегося, оторвавшегося от народа и противопоставившего себя ему слоя работников партийного и государственного аппарата в условиях полного господства в СССР командно-административной системы. Этот (его можно назвать сталинским) слой и Сталин нашли друг друга еще в середине и объединились (постепенно) к концу 20-х годов. Связующими их элементами было безмерное честолюбие и стремление к высшей власти самого Сталина, с одной стороны, и готовность широкого слоя новых партийных функционеров связать свою судьбу с его (Сталина) возвышением и, следовательно, поддержать его в движении наверх, обеспечивая тем самым и собственную карьеру. Выдвигая в аппарат людей определенного склада - преданных ему, готовых к беспрекословному подчинению, раболепию и лести и в то же время устремленных на силовые методы управления, неразборчивых в средствах, Сталин, ставший в марте 1922 года Генеральным секретарем ЦК РКП (б), создавал тем самым ступени для своего возвышения. И не случайно в конце 1922 - начале 1923 года, диктуя «Письмо к съезду», В. И. Ленин уже имел основания отметить, что «Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть» и что есть опасения, что «он не сможет достаточно осторожно пользоваться этой властью» (11, с. 49). Сталин воспользовался этой властью, создав сталинщину.

Но, разумеется, не только личное честолюбие объединяло Сталина и других функционеров партии. Их связывало еще и неприятие нэпа, который они рассматривали только как тактическое отступление от «подлинно революционного» пути, и стремление к сохранению командных методов управления обществом, сложившихся в период «военного коммунизма» и гражданской войны, и «революционное нетерпение» - желание «одним прыжком», минуя промежуточные ступени, продвинуться к социализму, и, наконец, относительно низкий уровень культуры, причудливо сочетавшийся с убежденностыо в своем особом классовом превосходстве. Не случайно И. В. Сталин, выражая позицию именно этого слоя, заявил на XIII Всесоюзной конференции РКП (б) (январь 1924 года): «Мы партию, должно быть, милитаризуем» (10, с. 122).

Важнейшим условием возникновения и сталинщины, и сталинизма была однопартийная система, обеспечившая монополию ВКП(б) на власть в стране и постоянное ограничение внутрипартийной демократии вплоть до сведения ее на нет. Не случайно ведь В. И. Ленин никогда не утверждал принципиальную необходимость однопартийной системы при советском строе. Он поддерживал идею создания многопартийной системы и одного партийного правительства из партий, стоящих на почве Советской власти. Однако, как известно, в России такая ситуация не сложилась исторически. Ее сорвал июльский мятеж левых эсеров в 1918 году, разрушивший правительственную коалицию с большевиками.

Не смог противодействовать развитию сталинизма и чрезвычайно тонкий (и по мере увеличения численности партии в ходе массовых «призывов» в ее ряды превращавшийся в незначительное меньшинство) слой старой большевистской партийной гвардии.

Новые партийные функционеры, так же, как и сам Сталин, с неприязнью относились к представителям старой ленинской большевистской гвардии, к партийной интеллигенции вообще, презрительно именуя их «умниками» и «белоручками», порицая и отвергая привычные им демократические формы внутрипартийных отношений и решения назревающих в жизни проблем. По мере укрепления сил нового руководства ленинская гвардия была просто уничтожена. На первый план в партии стали выдвигаться работники аппарата, среди которых все большее влияние приобретали Л. М. Каганович, Г. М. Маленков, В. М. Молотов, А. И. Микоян, несколько позднее - Н. С. Хрущев, А. А. Жданов, А. С. Щербаков и другие. В практику партийной жизни стали внедряться интриганство, протекционизм, лесть.

В декабре 1929 года, в связи с 50-летием Сталина, поднялась небывалая доселе волна восхваления юбиляра, печать была переполнена статьями, в превосходной степени оценивавшими его заслуги в развитии теории марксизма-ленинизма и разработке практики социалистического строительства. Особенным подобострастием и преувеличенным восхвалением юбиляра отличались опубликованные в «Правде» статьи Л. М. Кагановича, К. Е. Ворошилова, А. И. Микояна и других. После юбилея эта волна восхваления продолжала нарастать. Так начал формироваться культ личности Сталина как «великого вождя и учителя» Коммунистической партии и советского народа, культ, ставший ядром идеологии сталинизма.

Именно поэтому 1929 год, «год великого перелома», как его назвал Сталин, можно условно считать и годом появления идеологии сталинизма. Ее формирование началось в середине 20-х годов, продолжалось почти на всем протяжении 30-х годов и достигло апогея в 40 - начале 50-х (10, с. 128).

Смерть И. В. Сталина в 1953 году, осуждение и расстрел Берии, начавшаяся реабилитация жертв сталинских репрессий, а затем как гром среди ясного неба прозвучавший на XX съезде партии доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина и его последствиях означали крушение «классического» сталинизма, хотя его социальные корни в виде командно-административной системы, партийной и советской бюрократии, да и относительно широкой массы простых трудящихся, сохранявших слепую веру в Сталина, не были вырваны.

Особенностью сталинщины и сталинизма была абсолютная непримиримость к любым отклонениям от официально выраженной и утвержденной точки зрения. Это касается толкования различных вопросов теории, решений партийных съездов и инстанций, высказываний основоположников марксизма-ленинизма и, конечно, заявлений и утверждений самого Сталина. Инакомыслие в партии в рамках ее Программы, которое при Ленине поощрялось и поддерживалось, в условиях сталинизма жестоко преследовалось и практически исключалось. Не только члены партии, для них это было требованием партийной дисциплины, но и беспартийные трудящиеся обязаны были, под страхом приобщения к категории «врагов народа» со всеми вытекающими из этого последствиями, проявлять полный конформизм и согласие с общеустановленными суждениями.

2. Сопротивление сталинизму

Политические противники Сталина называли его «гениальным дозировщиком», умеющим «постепенно вовлекать аппарат и общественное мнение страны в иные предприятия, которые, будучи представлены сразу в полном объеме, вызвали бы испуг, негодование и даже отпор». Именно к таким «предприятиям» относилась организация массовых репрессий. На протяжении 1935 - 1936 гг. они весьма ловко «дозировались». Эти колебания - пока недоступный для полного изучения факт. Можно предположить, что сторонников жесткого курса сдерживали недостаточная прочность экономического положения страны, противодействие политике репрессий со стороны более умеренных сил в партии (11, с. 88).

Определенным свидетельством существования оппозиции сталинщине могут служить обстоятельства принятия и отмены директивного письма председателя Верховного суда СССР А. Н. Винокурова, направленного на места в июле 1935 г. В этом документе резко осуждалась практика необоснованного привлечения к судебной ответственности «огромного количества людей». Органам юстиции предлагалось прекратить ее. «Судебные работники должны помнить,- говорилось, в частности, в письме, - что они ответственны за каждый неправильный приговор, за каждое неправильное судебное решение... Оценка деятельности судов должна измеряться не числом рассмотренных дел, а теми результатами, какие судебная работа принесла делу развития социалистического строительства, поднятию культурного уровня населения и пр.» (11, с. 92). Там, где были допущены массовые противозаконные судебные преследования, Винокуров предписал приступить к пересмотру дел. Директива оставалась в силе около двух месяцев, а затем без лишнего шума была квалифицирована как политическая ошибка и изъята из обращения.

Еще одна попытка притормозить репрессии в этот период была предпринята руководством Наркомата тяжелой промышленности. В нем вокруг Г. К. Орджоникидзе на протяжении нескольких лет сложилась большая группа энергичных работников. Хорошо зная реальные причины многочисленных провалов и неувязок в экономике, истинную цену обвинениям во вредительстве, они нередко выражали недовольство репрессиями. В очередной раз оно открыто проявилось в конце июня 1936 г. на совете при народном комиссаре тяжелой промышленности СССР. «Основная причина невыполнения нашим трестом производственной программы, - заявил, например, управляющий трестом «Сталинуголь» А. М. Хачатурьянц, - это неудовлетворительная работа командного состава... Командный состав не работает интенсивно вследствие обвинений, которые без разбора предъявлялись к нему... Вместо того чтобы думать, каким образом ввести те или иные новшества... инженеры, боясь попасть в положение саботажников или консерваторов, старались все делать по букве закона». Активно поддержал такие выступления Орджоникидзе. Он назвал обвинения инженерно-технических работников в саботаже чепухой (5, с. 302).

Последующие события показали, что подобные заявления не были случайными. В течение нескольких месяцев после заседания совета предпринимались попытки защитить хозяйственников от репрессий. Так, в конце августа 1936 г. ЦК ВКП(б) рассмотрел дело об исключении из партии директора саткинского завода «магнезит» (Челябинская область) Табакова, обвиненного в пособничестве троцкистам со всеми вытекавшими отсюда последствиями. ЦК отменил это решение как ошибочное и наказал ряд работников местной и центральной печати за распространение непроверенных сведений о Табакове. Принципиально важно, что это постановление было опубликовано в газетах. Тогда же ЦК принял решение о работе Днепропетровского обкома. В нем содержалось немало слов о бдительности, но одновременно были взяты под защиту директор Криворожского металлургического комбината Я.И.Весник и его заместитель, также обвиненные в «самом страшном» преступлении - троцкизме. В связи с этим делом-ЦК отстранил от работы секретаря Криворожского горкома партии. Вскоре «Правда» поместила информацию о пленуме Днепропетровского обкома, на котором рассматривались вопросы, поднятые в постановлении ЦК. Сделав необходимые заявления об активизации борьбы с врагами, пленум осудил отдельные партийные организации, где «были допущены элементы перехлестывания, перегибов, мелкобуржуазного страховочного паникерства и самооплевывания» (5, с. 302-303).

В конце января 1937 г. в Москве состоялся процесс по делу так называемого «параллельного антисоветского троцкистского центра». Подсудимыми были хозяйственные руководители: первый заместитель наркома тяжелой промышленности Ю. Л. Пятаков, первый заместитель наркома лесной промышленности Г. Я. Сокольников, начальник Главхимпрома Наркомтяжпрома С. А. Ратайчак и другие. Помимо всего прочего, их обвинили во вредительстве, намеренном срыве планов, ухудшении качества продукции, организации аварий и т.п. Все привлеченные по делу были признаны виновными: 13 человек приговорены к расстрелу, четверо - к длительным срокам тюремного заключения.

В этих условиях Орджоникидзе и его сторонникам оставалось лишь препятствовать дальнейшему расширению репрессий. Тактика была избрана такая: органы НКВД уже разоблачили врагов и задача состоит главным образом в том, чтобы добросовестным трудом восполнить отрицательные последствия вредительства.

1 февраля Орджоникидзе вновь публично подтвердил свое несогласие с утверждениями о широком распространении вредительства в промышленности. Выступая на приеме работников нефтеперерабатывающих заводов, он повторил мысль, высказанную в июне на совете в Наркомате тяжелой промышленности: «...Инженер... строит свой дом в своем Советском Союзе. Он отдает все свои знания... Таких - я смею заявить - имеется в нашей стране по крайней мере не менее 90 процентов. (Аплодисменты.) Иначе и быть не может! Это наши родные сыновья, наши братья, которых мы воспитали» (5, с. 306).

Упорно отказывались действовать по рецептам сталинщины некоторые участники активов научных учреждений. Вяло шло разоблачение «вражеской деятельности» на активе Академии наук. Демонстративная пассивность ученых вызвала недовольство в руководстве партии. С раздражением, например, был зафиксирован тот факт, что академик С. И. Вавилов «в своем выступлении всячески обходил политическую сторону вопроса, уклонившись от выражения своего отношения к решениям Пленума и речи т. Сталина». Была отмечена дерзость академиков ВАСХНИЛ, в большинстве своем вообще не явившихся на актив. Мало того, академик Н.К.Кольцов, посетивший все-таки это мероприятие, устроил целую демонстрацию. Назвав нападки на генетику походом против науки, он заявил: «Я не отрекся от того, что говорил и писал, и не отрекусь, и никакими угрозами вы меня не запугаете». А закончил свою речь стихами: «Брось, товарищ, устрашенья. У науки нрав не робкий. Не заткнешь ее теченье никакою пробкой».

Понятно, однако, что подобные выступления не могли остановить маховик мощной государственной машины, нацеленной на «большую чистку». Волна репрессий захлестнула страну. В 1937 г. только по политическим приговорам «троек», особых совещаний и военных трибуналов, по некоторым, причем явно не преувеличенным, данным, было расстреляно 350 тысяч человек. Арестованных и погибших в лагерях насчитывалось во много раз больше. В стране нагнеталась истерия выявления врагов. Соответствующими материалами заполнялись газетные полосы. Обязательный сюжет о шпионах присутствовал почти в каждом кинофильме, не исключая и комедии. На промышленных предприятиях сотрудники НКВД знакомили рабочих с приемами деятельности иностранных разведок. Многочисленные публикации прославляли героев бдительности (11).

В условиях, когда слишком многие стали «наркомвнудельцами», каким-либо образом противостоять репрессиям было крайне сложно. Малейшие сомнения в обоснованности арестов моментально пресекались. И все же попытки как-то воздействовать на ситуацию, вывести из-под удара хотя бы отдельных людей предпринимались. Память об этом сохранилась главным образом в дошедших до нас воспоминаниях. Зачастую мемуары обрастали малоубедительными подробностями, но само их существование отражает, несомненно, некие имевшие место события. Как и в предыдущих случаях, приходится повторить: пока документы по таким фактам недоступны. Но отвергать на одном лишь этом основании реальность выступлений ряда видных деятелей против репрессий было бы неверным.

В принципе возможность для таких выступлений была даже в условиях всеобщего государственного террора. Одно из свидетельств тому и одновременно пример попытки противостоять репрессиям в период их максимального развертывания - статья М. Сувинского «Паникеры» в «Известиях» от 26 августа 1937 г. Автор резко критиковал руководство Саратовской области и местную газету, которые для оправдания плохой организации уборки урожая пустили «гулять по краю чудовищную, ни с чем несообразную версию о массовом саботаже уборки». В статье – и в этом заключалась ее основная идея, - пожалуй, впервые открыто прозвучало предостережение: политика репрессий активно поддерживается прежде всего некомпетентными и непорядочными людьми, стремящимися с ее помощью удержаться на незаслуженных постах. «Как иному незадачливому руководителю, - писал М. Сувинский, - не воспользоваться таким удобным, все объясняющим лозунгом для оправдания своей собственной бездеятельности и неумения работать... Что же делают руководители? Окрыленные мыслью о наличии саботажа, они «развернули» отдачу под суд и отстранение от работы в административном порядке десятков председателей колхозов, бригадиров, предсельсоветов и т. д.» (4). Главная причина прорывов в сельском хозяйстве Саратовской области, утверждал автор, состоит как раз в массовых репрессиях, дезорганизующих колхозы, лишающих людей уверенности и ответственности.

Конечно, фактов, подобных этому, было относительно немного. Гораздо более широкие масштабы приобрело, так сказать, неосознанное сопротивление сталинщине - стремление людей в условиях террора сохранить свое человеческое лицо. Но и эти попытки также пресекались. В июне 1937 г., например, «Правда» выступила со статьей «Политическая слепота или пособничество врагам?», в которой выражалось политическое недоверие старому члену партии, директору Института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова М. И. Лацису. По утверждению газеты, он «всячески старался помочь и отеческой заботой, и материальной поддержкой» разоблаченным «врагам» и увольнял тех, кто занимался выявлением в коллективе института «троцкистских шпионов» (5, с. 311). Вскоре Лацис был репрессирован.

Наиболее распространенной формой протеста против репрессий были письменные заявления, которыми заключенные, их родственники, друзья или коллеги буквально засыпали все инстанции. Многие из этих писем, в частности ходатайства П.Л.Капицы, хорошо известны. Большинство пока еще скрыто в архивах.

При оценке приведенных выше и многих других фактов возникает существенный вопрос: насколько подобные действия были сознательным сопротивлением политике правительства, в какой мере общество верило в виновность многочисленных «врагов», выявленных НКВД? Один из широко распространенных сегодня стереотипов исторического сознания гласит: люди, безусловно, верили в правоту руководства страны, в виновность «врагов народа». В немалой степени такие утверждения верны. Ведь люди в 30-е гг. располагали весьма односторонней информацией о происходившем. Годами их приучали к мысли, что у нового общества много врагов, как внешних, так и внутренних, и не все из этих утверждений были абсолютным мифом. В Германии к власти пришел Гитлер, тревожная обстановка складывалась на Дальнем Востоке. Сталинская политика террора постоянно умножала число недовольных, а то и озлобленных насилием и несправедливостью. Только бывших членов партии, исключенных из ее рядов или механически выбывших с 1922 г., к началу 1937-го насчитывалось около 1,5 миллиона. Конечно, эти люди не были врагами своего народа, но, несомненно, многие из них ненавидели, и вполне справедливо, созданную Сталиным государственную систему. Отделить же Сталина от народа и высоких идеалов мог далеко не каждый. А поэтому его враги воспринимались большинством как «враги народа».

Особая восприимчивость поколения 30-х гг. к официальной пропаганде объяснялась еще и тем, что всякие сомнения в ее правдивости были просто опасны. Для того чтобы выжить, нужно было верить. Осознанно или неосознанно люди гнали от себя крамольные мысли, предпочитали не перегружать сознание и совесть раздумьями о многочисленных несостыковках официальной идеологии и жизни. Те же, кто вырывался из этого состояния, все равно опасались высказывать свои мысли вслух. Таким образом, официальные версии не встречали существенных препятствий (11).

И еще одно обстоятельство, о котором необходимо упомянуть. В стране действительно было немало трудностей, вопиющих проблем, беззаконий. Существовавшая хозяйственная система порождала такую немыслимую бесхозяйственность, а недемократичная государственность - такой дремучий бюрократизм и злоупотребления, что не слишком обремененные культурой и политическим опытом массы охотно верили в реальность разветвленного вредительства. Понимая это, сталинское руководство разворачивало, репрессии на волне демагогической кампании самокритики, осуждения бюрократизма и злоупотреблений руководящих работников. В народе накопилось огромное недовольство тяжелыми условиями жизни и преступлениями предшествующих лет. Многие из руководителей, сложивших голову в 1937 г., на самом деле были «героями» раскулачивания и выкачивания хлеба из умиравших деревень, преследования инакомыслящих и т. п., а потому их арест воспринимался зачастую как заслуженная кара.

Все эти и другие обстоятельства переплетались, образуя сложную картину, в которой сливались воедино реальность и ложь, объективные проблемы и порочные методы их разрешения, страх и вера в вождей, в Советскую власть. Разобраться во всем этом человеку 30-х гг. было непросто. И все же процесс постепенного прозрения охватывал определенные слои общества. Потрясающие масштабы репрессий, самые невероятные обвинения в адрес часто малограмотных и не имевших никакого отношения к политике людей (ведь распространяемые сегодня версии, будто репрессии затронули главным образом руководителей, абсолютно неверны: в номенклатуру ЦК, скажем, в то время по всей стране входило чуть больше 30 тысяч руководителей всех уровней) или, наоборот, деятелей, которых еще недавно боготворили, - все это рождало сомнения, стимулировало самостоятельные поиски ответов на уже разъясненные официально вопросы.

Свидетельства о таких настроениях сохранились в разном виде. Категорическим отказом верить в вину репрессированных пронизаны многочисленные жалобы и прошения. В ряде писем на имя руководства страны вопрос о репрессиях ставился вообще резко, а действия НКВД объявлялись преступными. Недавно стали доступными дневниковые записи тех лет. И если всепонимание мудрого академика В. И. Вернадского можно воспринимать как должное, то схожие мысли школьника из маленького городка Буй (ныне Костромская область) Юрия Баранова еще раз заставляют задуматься об истинных настроениях в обществе того времени. Дневник Юрия Баранова - документ большой силы. Написал его человек чистый, глубоко преданный Родине, но не бездумный усвоитель официальных истин. Как и многие его сверстники, Юрий в 1937 г. потерял отца. По поводу его ареста он писал: «Страшное несчастье постигло нашу семью. Папу арестовали по обвинению в самом страшном - во вредительстве. Я уверен, нет, более чем уверен, что он этого не заслуживает, а даже наоборот...» Запись после суда: «В результате случилось то, чего мы все боялись и о чем боялись даже думать, - папу приговорили к расстрелу. Это совсем не значит, что я отказываюсь от своих замечаний о папе, которые давал в этом дневнике. Нет. Я мог бы много написать о его суде, но не могу сделать этого, как не мог писать даже замечаний об этом до сих пор» (11).

Вообще нужно сказать, что многие были арестованы именно за то, что открыто выражали несогласие с политикой террора. Каким-либо образом определить число таких людей невозможно. Но они были, и это еще одно свидетельство того, что утверждения о молчавшем под гипнозом репрессий обществе относятся к области тех широких исторических обобщений, которые, выражая в целом преобладающую тенденцию, искусственно отбрасывают существенные стороны исторической реальности. К немногочисленным пока фактам, позволяющим в какой-то мере реконструировать эту реальность, хоть как-то оценить общественное сознание конца 30-х гг., относятся материалы обсуждений документов XVIII съезда партии. В начале 1939 года в газетах были опубликованы тезисы докладов на съезде о третьей пятилетке (докладчик В. М. Молотов) и об изменениях в Уставе партии (докладчик А. А. Жданов). Затем состоялось их обсуждение на партийных собраниях, конференциях, на страницах печати. Немало писем и предложений в связи с тезисами получили ЦК ВКП(б), а также «Правда», которая вела накануне съезда специальный «Дискуссионный листок».

Кампания обсуждения в большинстве случаев носила формальный характер. Все документы в основном «горячо одобрялись». Малейшее несогласие воспринималось настороженно, а нередко расценивалось как враждебная вылазка. Это грозило сорвать задуманное мероприятие, и потому руководство партии решило умерить бдительность местных работников. В качестве повода был избран конфликт во Фрунзенской районной парторганизации города Иваново. Один из делегатов районной конференции, Никольский, возразил против какого-то положения тезисов доклада о третьем пятилетнем плане, за что был немедленно исключен из партии. В конце февраля 1939 г. ЦК ВКП(б) принял по этому делу специальное постановление. Никольского восстановили в партии, а местным партийным руководителям сделали внушение: «ЦК разъясняет, что дискуссия не исключает, а предполагает различие во мнениях и взаимную критику...»

Это, на первый взгляд, нелепое разъяснение было более чем уместно. Ведь случалось даже, что коммунистов привлекали к ответственности за высказывания, опубликованные в... «Дискуссионом листке» «Правды». Понятно, что рассчитывать на полную откровенность не приходилось. Тем не менее, предсъездовская дискуссия была, пожалуй, единственным официальным «референдумом» по поводу политики, проводившейся в 1937 - 1938 гг. Как к «референдуму» относилось к этому мероприятию и руководство партии: для него составляли обзоры писем и предложений, выделяя наиболее характерные настроения и высказывания.

В ряде случаев критике подвергались тезисы доклада о третьей пятилетке, вскрывалась фальсификация итогов выполнения второго пятилетнего плана. «Все сравнения, производимые в тезисах Молотова, - писал А. М. Аладжалов из Горького, - выраженные в рублях, неубедительны. Какие могут быть сравнения, когда самое мерило - советский рубль - на глазах у всех непрерывно падает... Необходимо прекратить инфляцию и ввести золотое обращение» (5, с. 325).

Самую обширную почту составляли письма, осуждавшие репрессии. Прежде всего большинство корреспондентов прямо или косвенно критиковало сложившуюся в партии и стране в результате двухлетнего террора обстановку. М. Пахомов из Москвы в письме на имя Сталина, аргументируя положение, что кадровая чистка привела к провалам в народном хозяйстве, писал: «Атмосфера недоверия и излишняя подозрительность, которые существуют во взаимоотношениях людей и на работе, ни в какой мере и ничем не оправдываются... Такая атмосфера и излишняя подозрительность суживают размах работы, тормозят инициативу и энергию работников и чрезвычайно вредно сказываются на всей работе... Считаю необходимым обратить Ваше внимание на совершенно ненормальное положение старых членов партии, подпольщиков, и особенно членов партии с 1917 - 1920 годов, активных участников революции и гражданской войны. На руководящей работе старых членов партии можно найти единицы... Говорят, что им теперь нет доверия... Я не согласен с такой практикой...» (5, с. 327)

Значительным был объем писем, в которых выражалось требование сурово наказывать так называемых клеветников-доносчиков, оговоривших честных людей. Именно деятельность клеветников вкупе с происками врагов, перестраховщиков и карьеристов официальная пропаганда объявляла одной из главных причин беззаконий. Конечно, клеветники и карьеристы действительно существовали, но они были лишь одной из шестеренок мощного механизма репрессий, запущенного правительством. Факты свидетельствуют, что многие это понимали. Однако говорить о прямой связи доносчиков и власти было смертельно опасно, и поэтому в критике клеветников нередко негласно соединялось возмущение как соотечественниками, ставшими на путь доносов, так и властями, вызвавшими к жизни этот мутный поток. В письмах содержались требования привлекать к ответственности не только клеветников, но и руководителей парторганизаций, допустивших исключение из партии по клеветническому заявлению. А ленинградец С. Северов критиковал даже ЦК ВКП(б) за опоздание с исправлением ошибок, что, по его мнению, привело к слишком большому распространению произвола.

Некоторые участники обсуждения предсъездовских документов были озабочены созданием хоть каких-то механизмов предупреждения репрессий. Многие в то время оказались исключенными из партии по надуманным, клеветническим обвинениям. В большинстве случаев за редким исключением рано или поздно следовал ночной звонок в дверь. Вот почему становится понятным пристальный интерес к положениям нового Устава о правах члена партии. Наиболее решительно выдвигались требования максимально демократизировать процедуру исключения из партии.

Итоги обсуждения нового Устава партии по-своему сигнализировали: в обществе существует недовольство произволом, люди ищут гарантий против повторения репрессий. Потом временами это недовольство усиливалось, становилось более раскованным, способным на откровенное выявление истинных корней и виновников репрессий. А это, в свою очередь, укрепляло потенциальную силу противодействия репрессиям, гарантии демократического пути нашего развития. Ведь подлинная демократия - это не просто парламент и конституция. Это - прежде всего демократическая культура общества, важнейшим элементом которой является способность каждого противостоять произволу.

Заключение

Таким образом, сталинский режим не был результатом термидора-заговора и узурпации власти; напротив, он пользовался массовой поддержкой на этапе становления, хотя в перспективе оказался враждебен интересам народа и привел к созданию тоталитаризма.

Один из основных постулатов сталинизма - признание непрерывного сохранения и обострения классовой борьбы в области идеологии по мере укрепления и развития социализма как внутри Советской страны, так и на международном, уровне. Этот постулат позволял поддерживать постоянную идеологическую напряженность в обществе, направленную против малейших оттенков инакомыслия, плюрализма мнений, самостоятельности суждений. Все подобные явления квалифицировались как враждебные идеологические диверсии, порожденные или «пережитками капитализма» в сознании людей, или непосредственным «тлетворным влиянием» Запада.

Протест против сталинщины приобретал самые различные формы. Сначала пытались создавать легальную оппозицию. Потом - нелегальные кружки. Еще позднее, когда даже совместное чаепитие и разговор среди товарищей стали криминалом, выбор сузился до предела: для немногих - вынужденная эмиграция и использование для продолжения борьбы зарубежной прессы, для других - путь мученичества, личного отказа от соучастия в преступлениях, от дачи показаний на следствии, в тайной помощи политзаключенным и т. п. За этими индивидуальными формами оппозиции и групповыми взглядами мы видим, по существу, целый пласт развития общественной мысли, столь мало изученный до сих пор.

При всей пестроте оттенков, существовавших между различными течениями и платформами, при всем их взаимоотталкивании, а то и открытой конфронтации, было у них нечто общее: сталинщину они воспринимали как измену Октябрю и ленинским идеям.

Список литературы

1. Боффа Дж. История Советского Союза. В 2-х т. – М., Международные отношения, 1990. Т.1. – 1990. – 630 С. От революции до второй мировой войны: Ленин и Сталин. 1917 – 1944.

2. Волкогонов Д.А., Медведев Д.А. О Сталине и сталинизме // История СССР. – 1989. - №4. – С. 89 – 108.

3. Верт Н. Победоносный сталинизм / История советского государства. 1900 – 1991. – М., 1995.

4. Волкогонов Д.А. Сталинизм: сущность, генезис, эволюция // Актуальные проблемы новейшей истории. – М., 1991.

5. Власть и оппозиция. Российский политический процесс ХХ столетия. – М.: РОССМЭН, 1995. – 400 с.

6. Геллер М.Я., Некрич А.М. Утопия власти. История Советского Союза с 1917 года до наших дней. В 3-х кн. – М.: МИК, 1995.

7. История и сталинизм / Сост. Мерцалов А.Н. – М.: Политиздат, 1991. – 448 с.

8. Кацва Л. Апогей сталинизма: У подножия трона: борьба за власть // история: приложение к газете «Первое сентября». – 2000. – Апрель (№16). – С. 10-14.

9. Манулов В. Причины и цели сталинских чисток // Молодая гвардия. – 2002. - №10. – С. 105 – 119.

10. Роговин В.З. Власть и оппозиция. - М.: Стоик, 1993.

11. Хлевнюк О.В. 1937 год: противостояние. – М.: Знание, 1991.

12. История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР: Кн. для учителя / Научн. ред. В.В.Шелохаев. – М.: Мосгорархив, 2002. – 510с.

© Размещение материала на других электронных ресурсах только в сопровождении активной ссылки

Вы можете заказать оригинальную авторскую работу на эту и любую другую тему.

(23.1 KiB, 47 downloads)

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!