Русская философская поэзия

13 Мар 2015 | Автор: | Комментариев нет »

Глубинная связь русской философии и художественной культуры и литературы отчетливо проявилась в сфере поэзии. Рассмотрим сущность и конкретные формы проявления этой связи.

Один из талантливых представителей русской философской поэзии Дмитрий Веневитинов справедливо отмечал: «Истинные поэты всех народов; всех веков были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения».

Философская поэзия - феномен отнюдь не исключительно русский. Достаточно вспомнить имена Тита Лукреция Кара, Данте Алигьери, чтобы убедиться в общераспространенности данного литературного явления. Его возникновение относится к глубокой древности и обусловливалось стремлением человеческого ума в образно-эмоциональной форме осветить сложнейшие вопросы бытия. В этом отношении философская поэзия служила как бы предтечей зарождающейся философии.

В России философская поэзия формировалась прежде всего в русле раннепросветительной традиции. У ее истоков стоят Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев, Карион Истомин. В своих «виршах», написанных на различные события политической и духовной жизни, они ратовали за развитие науки, противопоставляя мирское знание, философию - теологии.

В XVIII в. русская поэзия наполнена глубоким философским содержанием - научно-философские поэмы Ломоносова, сатиры Кантемира, стихи Державина.

К XIX в. сложилась прочная национальная традиция рассматривать литературу не как чистое развлечение или отражение событий личной и государственной жизни, а как форму размышлений о мире, о смысле жизни, о человеке.

Такое философское насыщение произведений литературы во многом определялось центральной проблемой духовной жизни России - поисками путей освобождения личности, пробуждения человеческого в человеке.

Разнообразные по форме философские сочинения как теоретические, так и поэтические в равной мере отвечали на запросы жизни и отражали главные национальные потребности, основную из них - освобождение человека, раскрепощение личности. Говоря словами современного поэта, ^поэт в России больше, чем поэт». Но и философ в России - не кабинетный затворник. Не случайно все основные философские сочинения XIX в. публиковались в литературных журналах - «Московском телеграфе», «Современнике», «Отечественных записках», «Русском слове», «Вестнике Европы». В этих же журналах печатались и лучшие образцы русской философской поэзии.

На пересечении двух линий - философии и литературы - родился удивительный феномен национальной культуры - философская поэзия.

В то же время философская поэзия как феномен истории философской мысли, один из ее истоков еще ждет и отбора эмпирического материала, и его осмысления.

Философская поэзия не дает окончательных решений и формул. Философское осмысление человеком мира и самого себя - это всегда поиск, это средоточие противоречивых суждений. В подлинно философской поэзии воплощается сократовская идея о мучительном рождении истины в споре, в столкновении взаимоисключающих мнений. Этот характер философской поэзии, чуждый готовым формулам, чутко улавливался лучшими представителями русской философской поэзии не только в поэтическом творчестве, но и в критических размышлениях. «Формула - не идея, - писал в начале 1900-х гг. поэт Иннокентий Анненский. - В идее, пока она жива, т. е. пока она идея, неизменно вибрирует и взрастившее ее сомнение - возражения осилены, но они не убиты».

Как ни одна другая разновидность поэтического творчества, философская поэзия рассчитана на восприятие читателя, прямой контакт с ним, на взаимопонимание, которое, как это показал М. Бахтин, всегда диалогично. «Сознание самого себя, - писал он, - все время ощущает себя на фоне сознания о нем другого, „я для себя" на фоне „я для другого"».

Читая произведения подлинно философской лирики, мы как бы соучаствуем в постижении истины поэтом. Здесь выделяется в характеристике философской поэзии ее способность вовлечь читателя в сам процесс познания истины, а не просто восприятие ее как готового результата мышления.

В то же время безусловно существует дистанция между философией и философской поэзией.

Философская поэзия воплотила совершенно особое восприятие мира, не укладывающееся в тесные рамки строгого логического осмысления познания. Интуитивно, силой художественного отображения и предчувствия она, преодолевая видимость явлений, их внешнее обличье, проникала в глубь процессов, совершающихся во Вселенной.

Конечно, философские системы с их категориальным аппаратом, с их абстрактно-логическими принципамд и выводами не могут воспроизводиться в поэзии буквально, механистически. Имевшие место в истории поэзии попытки наивно-повествовательного пересказа языком поэзии тех или иных философских концепций не выходили за рамки ученических опытов или просветительных установок. Философия и поэзия при всей возможной близости внутреннего содержания в качестве формы воплощения духовного мира человека, осознания самого себя и своего места в жизни, в мире принадлежат к разным граням духовной жизни и духовного опыта. Не говоря уже о специфике языка, средств выражения идей, различие идет гораздо глубже - образно-мета4юрическая, чувственно-осязаемая природа поэтического отражения мира находится в иной плоскости, нежели философия с ее установкой на рациональное, логическое обобщенное постижение мира, его связей и законов. Поэзия может быть предельно абстрактной, рассудочной, философский текст может быть образным, воспроизводящим эмпирическое восприятие мира, и тем не менее принципиальные различия между двумя формами общественного сознания, между искусством и философией до конца не исчезают, не стираются.

Философская поэзия бесконечно многообразна и по своей тематике. В ней прослеживается идущая от Ломоносова, Пушкина к Брюсову, Заболоцкому, Мартынову идея апологии разума, его светоносной силы, пронизывающей мглу и хаос. Но в ней имеется и сильнейший поток значительной поэтической силы иной тональности - ощущения бессмысленности хаоса, господства ночной стихии, переданные Тютчевым, Сологубом, Белым.

Немало представителей философской поэзии - убежденные урбанисты, проникающие в глубинный духовный смысл созданных человеком городских строений и машин, представляющих собой своеобразное воплощение живой культуры, а не мертвые элементы механической цивилизации (Брюсов, Волошин, Мандельштам).

Не только вещи, но и целые города мертвы без человека. Во всех случаях - человек в центре мира. Его душа одухотворяет города. Как и весь телесный вещественный мир. Осип Мандельштам писал:

Пусть имена цветущих городов

Ласкают слух значительностью бренной,

Не город Рим живет среди веков,

А место человека во Вселенной, у

Им овладеть пытаются цари,

Священники оправдывают войны,

Как жалкий сор дома и алтари.

Но этот же человеческий смысл одухотворяет и искусство. Вне судьбы человека оно мертво, оно становится простой и бессмысленной игрой, хотя и самой виртуозной. Но вряд ли может называться искусством. С пронзительной силой об этом сказал Борис Пастернак:

О, знал бы я, что так бывает, Когда пускался на дебют, Что строчки с кровью - убивают, Нахлынут горлом и убьют-! ,

От шуток с этой подоплекой Я б отказался наотрез. Начало было так далеко, Так робок первый интерес.

Но старость - это Рим, который Взамен турусов и колес Не читки требует с актера, А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство, Оно на сцену шлет раба, И тут кончается искусство, И дышит почва и судьба.

Русская философская поэзия сказала свое слово и о нашем сложнейшем времени, когда сама судьба страны, да и каждого человека в состоянии разлома, тягчайших испытаний. Никакие версты публицистических статей, ученых рассуждений, депутатских речей не сравнятся по глубине с размышлениями о времени, которые выражены в стихотворении Михаила Дудина «Вдвоем с памятью»:

Измаялась душа, устало тело У песни на последнем рубеже. Мечта сгорела, радость отболела, И жизнь давно прохлопана уже.

Итог ее невыносимо тяжек

Означился на пройденном пути,

И - Бог молчит, и новый вождь не скажет

Уверенно, куда теперь идти.

Со временем и совестью в разладе, Мир рушится, куда ни погляди. Знамена славы отшумели сзади, И сумрачно и глухо впереди.

Что ляжет завтра на судьбу народа, На кровь и боль непоправимых зол - Иль разума высокая свобода, Или самоуправства произвол?

С не меньшей силой русская философская поэзия воплотила истинный смысл природы, человеческой слитности с ней, потаенный смысл природных стихий, ощущение единства человеческого существования и космической беспредельности (Фет, Есенин).

Философская поэзия ни в коей мере не «прикреплена» к какому-либо определенному способу выражения, не связана ни с одним из них внутренне. Философские по своей сущности Идеи могут быть выражены в самых разнообразных формах. Все богатство поэтического языка, его выразительных средств лишь усиливает звучание философской поэзии. Это может быть ода и послание, сонет и лирическая миниатюра, размышление над библейским текстом или природным явлением.

Многообразие, многоцветие русской философской поэзии проявляется и в чрезвычайном богатстве спектра образных систем, поэтического языка. Здесь и торжественно-величавый державинский язык, и воспроизведение тончайших оттенков человеческой мысли Фетом, и рационалистический строй ученой поэзии Брюсова, и наполненные историческими ассоциациями и философскими категориями мистические прорицания Волошина, и естественная, внешне обыденная речь размышлений Твардовского.

Поэтому нет оснований сводить философскую поэзию к отдельным, изолированным от контекстов, чисто внешним признакам, таким как затемненность и многозначительность лексики, силлогистическое развертывание образа - рассуждение с его посылками и конечными умозаключениями. Такой традиционный подход превращается в стереотип, объединяющий реальное богатство русской философской поэзии, характеризующейся чрезвычайно широким диапазоном образных средств и тематических линий.

Исследователи философской поэзии выделяют в ней следующие разновидности: натурфилософскую, социально-философскую, нравственно-философскую.  у

Но не следует, однако, как нам представляется, абсолютизировать ни одну из систем классификации, даже самую разработанную и подтвержденную конкретным анализом поэтического творчества. Это определяется как многозначностью самого понятия «философия», так и многогранностью такого явления, как философская поэзия, его зависимостью от исходных принципов исследования, от того, что вкладывается в понятие «философская поэзия» в тот или иной исторический отрезок времени.

Условность существующих систем классификации во многом определяется тем, что их авторы трактуют философскую поэзию как определенную разновидность литературного творчества и соответственно классификационные рубрики подчинены традиционным тематическим характеристикам произведений художественной литературы (тема природы, тема нравственности).

Такой порядок имеет, конечно, право на существование, но при характеристике философской поэзии нужен принципиально иной подход.

Философская поэзия, во всяком случае в России, должна рассматриваться как особая сфера философствования, как один из истоков отечественной мысли, как равноправная с теоретической философской мыслью форма познания сущности бытия и прежде всего человека. Поэтому чисто литературные каноны недостаточны.

Точно так же недостаточны и чисто искусствоведческие характеристики при анализе связи философии с музыкой, живописью, искусством театра.

Именно поэтому можно утверждать, что основные проблемы философской поэзии те же, что занимают философию в целом. Более того, подчас в философской поэзии благодаря ее свободной и не связанной логическими границами форме ставятся и обсуждаются вопросы, которые еще предстоит решать философии в ее академическом .виде.

Своеобразное словесное воплощение предчувствий, предсказания, отображение того, что подчас в официальной «ученой» философии не может быть выражено, превращают философскую поэзию не только в область философствования, но и в сферу духовной культуры, как бы соединяющую общее и отдельное, философские идеи с индивидуальным духовным миром человека, его мироощущением.

Русская философская поэзия выступала как форма неофициальной, внеуниверситетской философии, она выражала идеи, которые далеко не всегда становились объектом академической философии. Так было в середине прошлого века, когда именно в философской поэзии поднимались глубочайшие вопросы бытия, духовного мира человека, которые подчас игнорировались в ожесточенной полемике радикалов и консерваторов.

Так было и в середине нашего века, когда не только в официальной литературе социалистического реализма, но и в официальной философии игнорировались многие коренные философские-проблемы- смерть и бессмертие, неповторимость душевного мира человека, место религии в духовной жизни и культуре.

Есть все основания утверждать, что именно русская философская поэзия в лучших своих образцах противостояла конформизму, принудительному коллективизму, пренебрежению к индивидуальности, к альтернативам морального выбора.

В философской поэзии не только решались специфические для литературы задачи, но ставились и отражались более широкие общемировоззренческие проблемы.

Из глубины столетий пробивается в русской философской поэзии мысль о том, что вне человека - Вселенная пуста, бессмысленна, что в человеке воплощено все многообразие мира, все его бесценные богатства.

«Я - царь, я - раб, я - червь, я - Бог», - восклицал в XVIII веке Гавриил Державин.

А герой Отечественной войны 1812 года Федор Глинка писал:

Все сущности вместив в себя природы, Я был ее устами и умом;

Я в ней читал все символы, все буквы. И за нее я с Богом говорил...

Я постигал непостижимость время И проникал все сущности вещей, И обнимал сознанием пространство... Я утопал в гармонии Вселенной И отражал Вселенную в себе.

Традиционная для литературы тема «человек и природа» трансформируется в философской поэзии в более широкую - «человек и мир, человек и космос». Это интерес к месту человека во Вселенной, интерес к проблеме Человека перед лицом Космоса, вечности, человека как представителя всего Человечества, своеобразное предчувствие.

А. Тарковский, представитель современной философской лирики, писал:

» Я человек, я посредине мира,

За мною мириады инфузории,

Передо мною мириады звезд.

Я между ними лег во весь свой рост -

Два берега, связующие море,

Два космоса, соединивших мост. •

При этом человек не растворяется в природе. Он сохраняет свою неповторимость. Не только человек «вообще», но каждый человек не может и не должен раствориться в массе. Потеряв себя, он превращается в винтик механизма, в орудие внешних сил. Им можно манипулировать.

Но как сказал Александр Твардовский:

Вся суть в одном-единственном завете:

То, что скажу, до времени тая, Я это знаю лучше всех на свете - Живых и мертвых, - знаю только я.

В русской поэзии тончайшими средствами передано ощущение неповторимости и естественности одиночества человека, его неудовлетворенность обыденным, земным существованием, его извечное тяготение к иному, идеальному бытию.

Зинаида Гиппиус писала:

Увы, в печали безумной я умираю,

Я умираю,

Стремлюсь к тому, чего я не знаю,

Не знаю...

И это желание не знаю, откуда

Пришло, откуда,

Но сердце хочет и просит чуда,

Чуда!

О, пусть будет то, чего не бывает,

Никогда не бывает.

Другой поэт «серебряного века» Константин Бальмонт воспроизводит трагичность, раздвоенность человеческого сознания - его могущество, позволяющее создать целый мир, и его бессилие:

Я насмерть поражен своим сознаньем, Я ранен в сердце разумом моим. Я неразрывен с этим мирозданьем. Я создал мир со всем его страданьем. Струя огонь, я гибну сам, как дым.

Интерес к месту человека во Вселенной, его связи с космосом, к проблеме человека перед лицом вечности, человека как представителя всего человечества прослеживается в русской поэзии с начала XIX в. (Глинка, Тютчев, Баратынский, Фет).

Русская философская поэзия выразила задолго до науки, до теоретической философии, до Циолковского, Вернадского, Чижевского чувство планетарного сознания, глубокой органической связи человека со Вселенной. Это гениальное прозрение Тютчева:

«И мы летим, сияющею бездной со всех сторон окружены», Фета:

«Я ль несся к бездне полуночной, // Иль сонмы звезд ко мне неслись». В свою очередь философские идеи «русского космиз-ма» получили живой отклик в поэзии.

Особенно велико влияние на творчество ряда русских поэтов XX в. (Хлебникова, Маяковского, Заболоцкого) космических, философско-исторических, культурологических идей Н. Ф. Федорова. Идеи Н. Ф. Федорова, изложенные в «Философии общего дела», оказались поразительно созвучными умонастроениям и мироощущениям поэтов, чутко воспринимавших трагический разрыв человека и природного мира, краткости жизни отдельного человека и природного мира, краткости жизни отдельного человека и безмерности его исторического предназначения, осознание бессмысленности смерти и ее неизбежности.

Своеобразное поэтическое преломление нашли суждения Н. Ф. Федорова о безусловном почитании предков, о необходимости не просто признания связи поколений, но и реализации этой связи в проекте «всеобщего воскрешения», о преодолении смерти средствами труда.

Космическое мироощущение ярко проявилось в поэзии В. Хлебникова, впитавшей в себя не только наследие мифологии, но и многие утопические идеи от Платона до Федорова - деление мира на «верх» и «низ», достижение справедливости в идеальном государстве, отрицание линейного социального времени и на этой основе - сплетение прошлого, современности и будущего в единый континиум.

Точно так же и поэзия Н. Заболоцкого может быть понята во всей своей философской глубине, ощущении космической целостности человека как части бесконечного природного мира лишь с учетом научных и философских интересов поэта.

Если все же придерживаться деления философской поэзии по классификационным единицам, то к «ядру» классификация может быть добавлен еще историко-философский аспект. Во многих произведениях русской поэзии встречается обращение к различным именам-образцам из мировой истории философии - Сократу, Платону, Аристотелю и Вольтеру, Канту и Гегелю.

Такие обращения многообразны по форме и смыслу - это и отражение черт личности, и наиболее значительныз?идей, и весьма отдаленные историко-философские реминисценции (Блок, Брюсов, Волошин). В поэзии часто тот или иной философ - будь то Сократ или Кант - теряет черты чисто личной, индивидуальной неповторимости, превращаясь в символ, знак, напоминание о тех или иных идеях, общезначимых по своему наполнению.

Классификация русской философской поэзии должна быть дополнена религиозно-философским аспектом. Диапазон его поэтического отражения необычайно широк - от атеизма и деизма до глубокой искренней религиозности. В этом диапазоне существуют разнообразные философско-религиозные феномены:

традиционное православие, пантеизм, деизм, различение официальной обрядовой, культовой религиозности и чистого, евангельского христианства, разнообразные формы мистики.

Обращение к религиозным формам, к религиозной мифологии и символике могло выражать значительное философское содержание - проблему соотношения знания и веры, познаваемости мира, основ нравственности, вопрос о деянии и воздаянии, о границах свободы духа, о смертности и бессмертии человека.

Религиозные мотивы в русской философской поэзии XVII -XX вв. являлись не данью традиции, не выражением согласия с господствующим мировоззрением, а внутренней потребностью авторов философских стихотворений, одной из форм самопознания, постижения смысла жизни, поисков духовной опоры. Религиозные мотивы в русской философской поэзии многообразны - это и ломоносовские размышления о Божьем величии как о величии Вселенной, и поэтическое осмысление Библии и Корана в творчестве Пушкина, искавшего основы вечных нравственных ценностей, это и поэтическое воплощение образа Божественной мудрости - Софии - у Вл. Соловьева, неудовлетворенного чисто логической картиной мира, это и углубленное самопознание в духе антропософии у Андрея Белого, это, наконец, библейские мотивы у современных поэтов, например Чичибабина.

Вполне естественно стремление человека найти противовес пестрому, суетливому, непрочному и в то же время безжалостному миру. И человек обращается к Богу. Как к абсолюту, как к высшей справедливости. «Есть, есть высший судия», - страстно писал еще Михаил Лермонтов. «Он ждет, он недоступен звону злата». Бог как всемогущий и высший судья - ив философских стихах двадцатого века. Так, один из самых глубоких и умных русских поэтов Владислав Ходасевич писал:

Горит звезда, дрожит эфир, Таится ночь в пролете арок. Как не любить весь этот мир, Невероятный Твой подарок?

Ты дал мне пять неверных чувств, Ты дал мне время и пространство, Играет в мареве искусств Моей души непостоянство.

И я творю из ничего Твои моря, пустыни, горы, Всю славу солнца Твоего, Так ослепляющего взоры..

А как искренне и трепетно обращается к Богу молодой Владимир Маяковский:

Послушайте?

Ведь если

звезды

зажигают - значит - это

кому-нибудь нужно? Значит -

кто-то хочет,

чтобы они были? ...И, надрываясь

в метелях

полуденной пыли, врывается

к Богу, боится,

что опоздал,

плачет, целует ему

жилистую руку,

просит -

чтоб обязательно

была звезда! - клянется -

не перенесет

эту беззвездную муку! Ведь если

звезды.

зажигают - значит - это

кому-нибудь нужно? Значит -

необходимо,

чтобы каждый вечер над крышами

загоралась

хоть одна

звезда?!

Поистине это стихотворение перевешивает «все сто томов партийных книжек», созданных поэтом в годы перед трагической гибелью.

При всем безусловном влиянии теоретической философии - так назовем философскую мысль, выраженную в традиционных формах трактатов, статей, диссертаций, - на философскую поэзию последняя сохраняла свою неповторимость, самостоятельность как особая форма философствования, один из источников отечественной мысли.

Для русской философской поэзии существенно влияние широких идейно-теоретических комплексов, «сквозных концепций», которые на каждом этапе развития философской мысли становились узловыми пунктами противоборства различных философских течений. Одной из главных была идея органицизма. Она интерпретировалась представителями материалистических и идеалистических течений и различных политических ориентации. Среди них - Велланский, Павлов, Чаадаев, Герцен, Хомяков, Грановский, Петрашевский, Достоевский, Страхов, Соловьев.

Мощная струя органицизма проникла и в русскую философскую поэзию в различных модификациях - от Тютчева, Григорьева, Фета до Есенина, Клюева, Рубцова, многих современных поэтов. Если в онтологических и историософских построениях в духе органицизма на первый план выходило отождествление общества, народа с его естественной, природной, телесной основой, направленное против отвлеченного рационализма, против гегелевского «логического монастыря», бес-субстратности, то в поэзии органицизм прежде всего означал восприятие человека в его целостности.

Родовой чертой философской мысли являлось ее обращение к человеку, стремление соединить логический анализ, выраженный в абстрактных понятиях и построениях, с душевностью, с человеческой природой. Эта черта ярко и своеобразно отразилась и в русской философской поэзии. Общее здесь, в поэзии, раскрывалось через отдельное, индивидуальное. Субъективная сторона проблемы органицизма была выражена в мироощущении поэтов.

В XX в. философский органицизм - осознание неразрывности человека и природы, примат естественного над механическим, стихийного над «головным», умозрительным, национального над любыми внешними заимствованиями - нашел талантливое выражение в поэтическом творчестве С. Есенина. Причем философская струя его творчества питалась не идеями целостных философских школ типа учений Шеллинга или Соловьева, а духовными традициями, выступавшими в неакадемических формах. Здесь и народная философия, и мифология, запечатленная в фольклоре, и отмеченное исследователями творчества поэта сплетение языческих и христианских верований.

Человек у Есенина связан с природой не внешне, не благодаря предварительной, так сказать, экологической установке. Он - неотъемлемая часть природного мира, и поэтому все, что совершается с человеком и обществом, в котором он живет (война, революция, наступление техники), - все это оценивается с точки зрения жизни природы, всего живого в ней. Эта подлинная слитность, характерная для мифологического сознания, была воспроизведена Есениным в начале XX в. с особой поэтической силой.

Трагическое восприятие тотального наступления на уклад, быт, традиции крестьянской жизни, органически связанной с природой, определило характер народно-философской поэзии Есенина и Клюева.

Органицизм в русской философской поэзии XX в. проявился и в других формах. Именно поэзия осознала глубочайшую раздвоенность, вызванную урбанизацией, утверждением могущества техники, наступавшей на природу человека, его естественные чувства. Отрыв от природы мстил за себя, порождая неподлинность, внешний, отчужденный характер человеческих отношений, уродующее человека господство вещей. Это отрази- лось в творчестве таких разных поэтов, как Маяковский дореволюционного периода, Хлебников, ранний Заболоцкий.

Еще одним проявлением органицизма в русской философской поэзии является ощущение времени не как абстрактной чистой длительности, а как живой, органической сущности, наполненной реальными изменениями в природе, в жизни самого человека.

Если в западной литературе художественное воплощение феномена времени, его своеобразной материализации выполнила проза (О. Бальзак «Шагреневая кожа», О. Уайльд «Портрет Дориана Грея», М. Пруст «В поисках утраченного времени»), то в русской литературе философское осмысление времени осуществила поэзия. Время в поэзии живет - оно органично, оно растягивается и сжимается. Такое пристальное внимание к времени характерно для русской поэзии от XVIII вв. (Державин) до XX в. (Ахматова, Хлебников, Мартынов, Дудин, Шефнер).

Философская поэзия обладает особым даром в предельно концентрированной форме, конкретнее, глубже, чем теоретическая философия, выразить социальное время - сущность эпохи, общие черты философии истории, соединив при этом общее с отдельным, без чего нет вообще искусства, в том числе и философской поэзии.

Восемь строк державинского стихотворения передают неодолимую силу потока Времени и место человека в этой стихии сильнее и глубже всех философских трактатов.

Река времен в своем стремленье Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей.

А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы, То вечности жерлом пожрется И общей не уйдет судьбы.

Но человек не должен теряться в этом могучем потоке времени. Что же удерживает его от полного исчезновения, что дает ему внутреннюю силу, определяет его величие? Внутреннее родство с отеческой землей.

И об этом мудрые и точные пушкинские строки:

Два чувства равно близки нам:

Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам.

Таким образом, русская философская поэзия при всем своем тематическом и жанровом многообразии представляет собой определенное единство, целостную систему, основанием которой выступает преемственность времени в его человеческом измерении. Это связано с глубоко личным восприятием исторического процесса развития России, тревогой за судьбы человека. «Не странно ли все-таки, - прозорливо писал Александр Блок, - что об одном и том же думали русские люди двадцатых, тридцатых, сороковых... девяностых годов и первого десятилетия нашего века?» Вопросы, поставленные философской поэзией, продолжают занимать людей и последние десятилетия XX в.

Подведем итоги сказанному. Каковы же признаки философской поэзии?

Основными критериями для характеристики тех или иных поэтических произведений как философских являются следующие.

Во-первых, проявление в них истинно философского ядра - размышления о взаимодействии идеального и материального, духовного и природного, субъекта и объекта, вечного и смертного, божественного и земного. Эти размышления могут выступать в различных модификациях, определяемых характером эпохи, токами, идущими от философских идей времени, естественно-научной картиной мира, степенью участия религии в духовной жизни народа.

Но во всех случаях это онтологическое начало - характерная черта и неотъемлемый признак философской поэзии.

Во-вторых, это диалогичность, вовлечение читателя в сам процесс размышления, обнаружение невидимого. В сферу подлинно философской рефлексии попадают проблемы времени, его творческой и разрушительной сущности,, его необратимости, тема неизбежности личной смерти и бессмертия, вечной жизни духа, народа, человечества. Само приобщение к этим общечеловеческим темам, преодоление «дурной бесконечности» эмпирических частностей имеет большую гуманистическую ценность. Такой подход - путь к познанию скрытого внешними, случайными чертами. Иначе говоря, приглашение читателя к активному поиску истины.

Конечно, эти критерии не носят и не могут носить абсолютно точного, нормативного характера. Да это и невозможно в сфере духовного творчества, гуманитарного знания.

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!