Русская философия и религия Вл.Соловьев

13 Мар 2015 | Автор: | Комментариев нет »

В своем вековом развитии философская мысль России была теснейшим образом связана с религией. Эта связь носила не внешний, не поверхностный характер, она вытекала из органической сущности религии и философии как форм духовной деятельности человека. (

Проблемы тела и души, смерти и бессмертия, необходимости и свободы, смысла жизни и судьбы человека - общие для философии и религии. Конечно, каждая из этих форм духовной жизни обладает своей спецификой, вытекающей из различия разума и веры, понимания причинности и закономерности, способов доказательства истинности того или иного суждения. Но различия эти не абсолютны. Вне отношения к религии философия не может существовать. Причем речь идет не только об ортодоксальной канонической религии, будь то христианство или ислам, но и таких формах признания первичности Бога, как деизм, пантеизм. Даже атеизм не имеет смысла вне религии, его содержание построено на отрицании ее, без этого он превращается в ничто.

Русская философская мысль, возникшая в Х веке как особый культурно-исторический феномен, сложилась на основе и в процессе христианизации Руси.

Византийское православие, в особенности патристика, сочинения отцов церкви, таких как Иоанн Дамаскин, определило становление и развитие философской мысли. Это влияние не отменилось ни двоеверием - влиянием язычества, ни рационалистическими отступлениями от традиции. Библия и весь круг литературы, связанной с ней, являлись основным источником представлений о мире и человеке в философии средневековой Руси. Так продолжалось до XVI века. Но и с наступлением эпохи Просвещения в XVIII веке философия не отрывалась от религиозных проблем. Виднейший представитель «ученой пружины» - Ф. Прокопович - был религиозным мыслителем и автором церковной реформы.

Соотношение веры и разума занимало значительное место в концепциях Ломоносова, Аничкова, Радищева.

Проблемы культурно-исторической роли христианства, соотношения православия и католичества являлись ключевыми в воззрениях Чаадаева и славянофилов.

Коренные социальные преобразования в России второй половины XIX века порождали глубокие нравственные конфликты, столкновение традиционных форм жизни с новыми ее формами, учреждениями и ценностями.

Поэтому обращение философов к религиозным проблемам и образам не следует оценивать с позиций одностороннего, упрощенного материализма, вообще отвергающего роль и место религии в человеческой жизни и оценивающего ее сугубо теоретически в рамках антитезы «наука и вера», вне учета реальной роли религии в истории культуры, труда, психологии.

Г"Наиболее глубоко раскрыл взаимосвязь философии и религии великий русский философ Вл. Соловьев (1853 - 1900).

В своих воспоминаниях о Вл. Соловьеве Александр Блок назвал его рыцарем-монахом. Это определение как нельзя более точно выразило единство мысли, волю и нравственного действия великого русского философа.1

...I марта 1881 года на набережной Екатерининского канала в Петербурге раздался оглушительный взрыв. Он разнес карету, осколками было ранено несколько людей. Среди них был российский император - Александр Второй. Вскоре он скончался. Покушение на императора организовали революционеры-народовольцы. Эти молодые люди - Желябов, Перовская, Михайлов - искренне считали, что жертвуют своими жизнями ради будущего счастья России, что смерть царя откроет путь к ее преображению.

В газетах, на улицах, в лавках, в чиновничьих конторах, не говоря уже о дворцах, звучало и нарастало с каждым днем:

«покарать цареубийцу», «никакой пощады бешеным псам», «повесить, сжечь, уничтожить без суда и следствия».

И вдруг здесь же, в Петербурге, раздаются совершенно неожиданные, ошеломляющие призывы. Владимир Соловьев обратился к новому царю - Александру III - с просьбой помиловать цареубийц. Эта просьба прозвучала в лекции, прочитанной молодым философом в здании Кредитного общества.

Когда Соловьев произнес эти слова - зал замер. Но тишина была напряженной, воздух как бы отяжелел, сгустился. Так бывает перед грозой. Все цепенеет, и вдруг грозовые разряды, сверкающая молния. Так было и здесь. Тишина разрядилась выкриками: «Тебя первого казнить, изменник». Но эти возгласы потонули в шуме восторженных приветствий, аплодисментов.

Когда Соловьев, как вспоминает современник, «высокий, тонкий, еще бледнее обыкновенного», спускался со сцены, на кафедру решительно поднялся какой-то господин - не то чиновник, не то офицер - и обратился к лектору: «Профессор, как нужно понимать ваши слова о помиловании преступника? Это вывод из вашего понимания идеи царя или это реальное требование? »

Соловьев вновь поднялся на кафедру. Чуть дрожащим, напряженным, но твердым голосом отчеканил: «Я сказал то, что сказал. Как представитель православного народа, не при-емлющего казни, царь должен помиловать убивших его отца».

Новые крики возмущения были заглушены большинством зала. Молодые люди - студенты и чиновники - подхватили Соловьева на руки и торжественно вынесли из зала. Это была высшая степень восторга, преклонения, солидарности.

Что же сказал Соловьев? Вот это место из его публичной лекции. «Сегодня судятся и, вероятно, будут осуждены - на смерть - убийцы царя. Царь может простить их, и, если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен простить... Правда Божия говорит: „Не убий".

...Если можно допускать... убийство для самообороны, для защиты, то убийство над безоружным - претит душе народа.

Не от нас зависит решение этого дела, не мы призваны судить... Но если государственная власть отрекается от христианского начала и вступает на кровавый путь, мы выйдем из него и отстранимся, отречемся от нее!»

Этот призыв Соловьева был рассмотрен не только в Петербурге, но ив других городах России, он был напечатан в подпольных изданиях на гектографе. Лучшая часть русской молодежи восторженно встретила смелые слова молодого философа. Причем ссылки на учение Христа, осуждающие убийство, нисколько не отталкивали молодых людей. В архивах сохранились письма студентов и курсисток. Вот как писали Соловьеву две слушательницы Бесту-жевских курсов: «Где есть выход из этого ужасного и, как кажется, безвыходного положения? Мы обращаемся к Вам, как к учителю - истинному последователю Христа».

Речь Соловьева записывали и переписывали разные люди, и поэтому многие тексты отличаются друг от друга. В одном из них прямо говорилось: «... Государственная власть отречется от Христова начала, если она произвольно вступит в круг обоюдных убийств».

А после речи Соловьев подтвердил свою правоту в письме к императору. Снова и снова пытался он убедить правителя России проявить христианское всепрощение, «совершить величайший нравственный подвиг».

Призывы философа остались без ответа. Это был в полном смысле глас вопиющего в пустыне.

Можно было ожидать, что на голову молодого проповедника добра и человеколюбия обрушатся самые грозные кары. Так оно и было бы, если бы с лекцией выступил другой человек. Но Владимир Соловьев был известен как глубоко религиозный человек, кроме того, он сын известного всей России историка Сергея Михайловича Соловьева, бывшего ректора Московского университета.

Все это было изложено в докладной записке министра внутренних дел Лорис-Меликова новому царю. Но хотя никаких мер не последовало, однако уже до конца своей недолгой жизни Соловьев испытывал подозрительность и светской, и церковной власти. В некоторых столичных кругах имени Соловьева не могли слышать спокойно, равнодушно. Он вызывал чувство страха, опасения, подчас ненависти, его считали «опасным и вредным чудаком».

Среднее петербуржское общество отвергло его как чужеродное тело. Это то самое общество, которое в 90-е годы - самый пик травли Соловьева - освистало чеховскую «Чайку». Александр III, когда ему доложили, что все тот же Вл. Соловьев защищает «инородцев» от угнетения, написал резолюцию:

«Чистейший психопат». А обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев, надзиравший не только над церковью, но и над всей духовной жизнью России, говорил, что «всякая деятельность Соловьева вредна для России и православия».

Но Владимир Соловьев шел своей трудной дорогой, не искал обходных путей. Он верил в Софию - божественную мудрость мирового устройства, он был убежден, что Истина, Добро, Красота - путеводные звезды на этом пути постижения Софии.

...Соловьев резко выделялся среди окружавших его людей. Он жил среди них, но в то же время как бы находился в другом измерении, в другом времени и в другом пространстве.

Александр Блок вспоминал о случайной встрече с философом: «Во взгляде Соловьева, который он случайно остановил на мне в тот день, была бездонная синева: полная отрешенность и готовность совершить последний шаг; то был уже чистый дух; точно не живой человек, а изображение: очерк, символ, чертеж...» Этот отрешенный взгляд мыслителя поэт почувствовал в один из дней, когда он вместе с Соловьевым оказался на похоронах.

«...Воспоминание для меня неизгладимо...- писал Блок через двадцать лет после этого дня. - ...В бесцветный петербургский день я провожал гроб умершей. Передо мной шел большого роста худой человек с непокрытой головой... На буром воротнике шубы лежали длинные серо-стальные пряди волос. Фигура казалась силуэтом, до того она была не похожа на окружающее».

Блок передает ощущение так: «...Шествие этого человека казалось диким среди обыкновенных людей, трусивших за колесницей. Через несколько минут я поднял глаза: человека уже не было; он исчез как-то незаметно - и шествие превратилось в обыкновенную похоронную процессию».

Блок точно выразил это общее восприятие философа - необыкновенность.

Внешность Владимира Соловьева, так поразившая молодого Александра Блока, действительно была необычной. И это отразили художники Крамской и Ярошенко, фотографы Асик-ратов и Зд обнов, запечатлевшие философа в разные периоды его жизни. Но как бы ни отличался юный мыслитель от зрелого сорокалетнего человека - все схватывали его страстную силу, какую-то отрешенность от мира, что-то монашеское, иконописное в лице. Как будто он видел перед собой совершенно реально нечто невидимое другими людьми.

Но самый точный словесный портрет с женской проницательностью нарисовала одна из слушательниц молодого философа. «У Соловьева, - писала она, - замечательно красивые сине-серые глаза, густые темные брови, красивой формы лоб и нос, густые темные довольно длинные и несколько вьющиеся волосы; но особенно красив у него рот, главным образом из-за слишком яркой окраски губ на мертво-бледном лице; но самое это лицо прекрасно и с необычайно одухотворенным выражением, как бы не от мира сего; мне думается, такие лица должны быть у христианских мучеников. Во всем облике Соловьева разлито выражение чрезвычайной доброты. Он очень худ и хрупок на вид».

Но внешность молодого Соловьева как нельзя более точно совпадала и с представлениями обывателей о революционерах, «нигилистах». Слово «нигилизм» - отрицание всего существующего, всех ценностей культуры, морали, устоев общества - вошло в обиход после того, как оно прозвучало в романе Тургенева «Отцы и дети». Герой его - Базаров - говорил: «Мы действуем в силу того, что признаем полезным. В теперешнее время полезнее всего отрицание - мы отрицаем». - «Все?» - спрашивал его собеседник. «Все».- «Как? Не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить». - «Все», - с невозмутимым спокойствием повторил Базаров.

Вот это отрицание, сам образ нигилиста вызвали настоящую бурю в России. Тургенев в одном из писем говорил о честности, правдивости, демократизме молодых людей, бросивших вызов устаревшим и обветшалым формам жизни. Русские демократы, в особенности молодежь, с гордостью называли себя нигилистами - свободными людьми. Эта свобода проявлялась и во внешних признаках.

Но, конечно, не внешние признаки отличали этих молодых людей, чувство внутренней свободы, нежелание подчиняться внешнему давлению, любым авторитетам прошлого, отсутствие трепета перед тем «а что скажет», «а что подумает». Но защитники незыблемых устоев жизни, быта ополчились на нигилистов как на бездумных разрушителей, которым не дорого ничего. Их представляли в романах, в журнальных статьях, и в университетских лекциях, и на уроках в гимназиях какими-то варварами, противниками морали, искусства. А совсем уже примитивные обыватели судили только по внешности.

Об этом остроумно писал замечательный русский писатель Н. С. Лесков в рассказе «Путешествие с нигилистом». «...Пассажиры принимают своего собеседника - соседа по вагону - за „нигилиста", „разрушителя основ". Как же - все признаки налицо - длинные волосы, очки, „неблагонамеренная фуражка". Пассажир же оказался... прокурором».

Так и юный Соловьев - небрежная одежда, длинные волосы, никакого почтения к моде, внешней благопристойности, следование своим убеждениям, как бы их ни воспринимали окружающие.

Но так же убежденно, как в отрочестве выбрасывал иконы из окна и ломал крест на кладбище (был и такой эпизод, о котором рассказывали очевидцы), студент Соловьев увлекся историей христианства.

И уже чтил не только Дарвина, Фейербаха, Писарева - кумиров своей юности, но и Библию, и отцов церкви. Примерно к двадцати годам Соловьев стал «другим» - человеком убежденным не только в божественном творении мира, но и в реальности божественной силы, определяющей все мироустройство, в том числе и жизнь отдельного человека, части этого мира. Однако как бы ни изменялись взгляды Соловьева, неизменным оставалось одно - внутренняя свобода, никакого слепого, бездумного преклонения ни перед людьми, ни перед любыми идеями.

И это качество Соловьева-человека и Соловьева-мыслителя сложились в юности, и он пронес его через всю свою такую недолгую жизнь.

Прекрасно сказал об этой юношеской «нигилистической» закваске не раз споривший с Соловьевым русский философ Василий Васильевич Розанов. Он писал, что у зрелого Соловьева «из-за священника и профессора вырывалась личность журналиста. В образе мыслей, а в особенности в приемах его жизни и деятельности была бездна „шестидесятых годов"... И с людьми 80 - 90-х годов он уже значительно расходился... В этом втором поколении было заметно менее желание действовать, а Соловьев не умел жить и не действовать».

В. С. Соловьев вырос в семье известного историка С. М. Соловьева, получил всестороннее образование: после окончания сзолотой медалью гимназии в 1869 году поступил в Московский университет. Совсем молодым человеком - в 21 год - защитил магистерскую диссертацию. А еще через несколько лет - докторскую.

Но профессорская карьера не привлекала молодого талантливого ученого, университетские рамки были ему тесны. Соловьев стремился к свободной деятельности лектора, литератора, проповедника своих иДей. И он прожил свою жизнь именно таким человеком. «Рыцарь-монах» - так озаглавил свои воспоминания о Соловьеве поэт Александр Блок. Это очень точное определение. Рыцарское служение философии и религии, скромность и бескорыстие отличали этого человека, не имевшего ни дома, ни семьи, жившего то в Москве, то в Петербурге, то за границей и всегда сохранявшего верность своим убеждениям.

Самую полную характеристику личности философа мы находим в воспоминаниях его друга - Лукьянова, поведавшего о сложности и противоречивости личности В. Соловьева в книге «О Вл. Соловьеве в его молодые годы».

Действительно, - глубокая религиозность и полное свободомыслие. Напряженная сосредоточенность мощного ума и простота, общительность. Самобытность мысли и способность воспринимать воззрения других людей. Сознание трагизма жизни - и юмор, «светлая веселость».

Владимир Соловьев получил три высших образования. Причем все это свершилось почти одновременно, и к двадцати годам он уже был свободен от всяких учебных обязанностей, обязательств. Как уже говорилось, после гимназии он поступил на физико-математический факультет Московского университета. Проучился там около четырех лет и одновременно посещал лекции на историко-филологическом факультете, а летом 1873 года сдал экзамены за полный курс этого факультета. И в то же самое время как вольнослушатель посещает все лекции по философии и богословию в Московской духовной академии. Причем не просто находится в стенах этой академии. Он становится глубоко религиозным человеком. Увлеченно читает богословскую литературу, сочинения «отцов церкви», пишет сочинения по религиозной философии.

Ценнейшее качество философии Соловьева- отсутствие узости, односторонности. Как точно подметил его друг Е. Трубецкой, Соловьев никогда не был ни западником, ни славянофилом, ни либералом, ни консерватором, ни социалистом, ни индивидуалистом, ни приверженцем одностороннего идеализма или материализма. Противник насильственных революционных действий - он высоко ценил и уважал Чернышевского, осужденного царским судом. Верующий христианин, он находил положительные стороны и в мусульманской религии - исламе, и в еврейской религии - иудаизме, и в языческих религиях Востока. Религиозный философ - он высоко ценил Открытия, осуществленные в конкретных естественных науках. Всякий узкий догматизм, когда человек только свою идею считает единственно истинной, отвергая все остальные, Соловьев считал идолопоклонством.

Путь Соловьева к целостной религиозной философии был сложным. ...Глубокий и сложный мир будущего философа раскрывался в его письмах близким людям.

Письма к Екатерине Селевиной позволяют нам приоткрыть завесу этого мира. 28 писем сохранились, дошли до нас.

Катя Селевина была двоюродной сестрой Владимира Соловьева. Она рано потеряла родителей и воспитывалась в семье Соловьевых. Владимир был уверен, что станет мужем Екатерины. Но на пути встали его родители. Они как могли противились отношениям молодых и тем более планам Владимира. Мечты и надежды не сбылись, но дружба, любовь, доверие не прошли даром. «Прощай, моя дорогая, - пишет он в одном из писем, - с истинной любовью твой Владимир Соловьев».

Свои искания, свои поиски ответа на самые трудные жизненные вопросы Владимир Соловьев раскрывает в откровенных и глубоких письмах Селевиной. «Конечно, - писал он ей о религиозной вере, - не много нужно ума, чтобы отвергнуть эту веру - я ее отрицал в 13 лет. С другой стороны, мы знаем, что великие мыслители - слава человечества - были истинно и глубоко верующими... Известны слова Бэкона - основателя положительной науки: „Немножко ума, немножко философии удаляют от Бога, побольше ума, побольше философии опять приводят к нему"».

Отношение к религии - переход от детской восторженной религиозности к юношескому максимализму и нигилизму и затем - к осмысленной вере - все это происходило у Соловьева бурно, катастрофично, как результат глубокой внутренней работы.

Если не верить в Бога, то проявлять это в самых решительных формах, а если верить, то столь же безотчетно, не задумываясь над тем, а «что скажут окружающие».

Да и в старших классах гимназии, и на первых курсах университета юный Соловьев увлекался естествознанием и, отвергая религию, противопоставлял ей «положительные знания». Очень интересен рассказ друга детства Соловьева, впоследствии знаменитого философа Льва Лопатина. Воспоминания его были напечатаны в 1911 году. Он писал о Соловьеве:

«Я никогда потом не встречал материалиста, столь страстно убежденного. Это был типичный нигилист 60-х годов... Его собственные идеалы в то время носили резко социалистическую, даже коммунистическую окраску. Он внимательно изучал сочинения знаменитых теоретиков социализма и был глубоко убежден, что социалистическое движение должно возродить человечество и коренным образом обновить историю». Впоследствии Владимир Соловьев вспоминал об этих увлечениях в автобиографическом рассказе «На заре туманной юности», где речь шла о развитии будущего философа с одним, как он писал, «провинциальным нигилизмом самого яркого оттенка». Мы были вполне согласны в том, рассказывал Соловьев, что «существующее должно быть в скорейшем времени разрушено». Но будущее представляли по-разному: собеседник философа полагал, что за разрушением наступит земной рай, где не будет бедных, глупых и порочных. Я же утверждал, говорит Соловьев, что его взгляд недостаточно радикален, что не только земля, но и «вся вселенная должна быть коренным образом уничтожена. Что если после этого будет какая-либо жизнь, то совершенно другая жизньо^Середины молодой философ не знал. Постепенно - уже в университете -лет девятнадцати, Соловьев как бы по-новому воспринимает религиозную веру. Не внешние обряды, не праздники, не посты, не посещения молебнов, а глубокие размышления древних религиозных книг и сочинений отцов церкви привлекали молодого студента-естественника. Он приходит к выводу, что окружающий нас мир со всем его злом и несовершенством, со всеми страданиями и неправдами никак нельзя считать идеальным и конечным состоянием. Этот мир должен когда-то окончиться. Он должен преобразоваться. Такое преображение, полагал юный Соловьев, должно быть результатом коллективной работы человечества при содействии Бога. И это убеждение во всемогуществе Бога, в его творческом всесилии, в несовершенстве земного мира людей сохранилось и укрепилось на протяжении недолгой жизни философа.     *-

Если человек с умом поверхностным и ограниченным, рассуждал Соловьев в одном из писем, то он так и останавливается на личном отрицании своей детской веры в полной уверенности, что сказки его нянек или школьные фразы катехизиса и составляют настоящую религию, настоящее христианство.

Анализируя свой духовный опыт, девятнадцатилетний Владимир Соловьев пишет Екатерине Селевиной, что, отвергнув детскую наивную веру, «многие и останавливаются на такой свободе ото всякого убеждения», впоследствии становясь «практическими людьми или мошенниками». Думающий человек, расставшись с этой наивной верой, идет дальше, обращается к науке. Но положительные науки (имеются в виду отдельные естественные науки) не способны охватить действительность в целом, они знают лишь одни факты и больше ничего. Истинный же смысл факта, полагает Соловьев, объяснение природы и человека - это наука дать не может. Не может этого дать и философия, она заключает в себе лишь идеальный мир понятий, она далека от действительности. Таким образом, живого убеждения ни наука, ни философия дать не могут. Где же опора? Наступает пустота внутри, тьма, смерть при жизни, признается Соловьев. Но мрак этот есть начало света. Потому что когда человек вынужден сказать: «Я ничто», - он этим самым говорит: «Бог есть все». И в одном из последних писем Соловьев приходит к такому уже точно сформулированному выводу: человек относительно религии проходит три возраста:

сначала пора детской или слепой веры; затем вторая пора - развитие рассудка и отрицание слепой веры и, наконец, последняя пора веры сознательной, основанной на развитии разума.

Этот вывод девятнадцатилетнего юноши мог быть повторен и через десять, и через двадцать лет уже зрелым Соловьевым-философом. Этой сознательной, основанной на разуме вере он и посвятил всю свою дальнейшую теоретическую деятельность. Глубокая, искренняя религиозность Вл. Соловьева не может и не должна вызывать какое-то недоверие к его философии, сомнения в ее глубине, как это и имело место в нашей литературе многие десятилетия. Об этом прекрасно говорил Алексей Федорович Лосев, недавно умерший, старейший советский философ, ученик Лопатина, одного из последователей Соловьева: «Исследователь не имеет права отвергать великих людей прошлого за их несовременные для нас убеждения и настроения или за одну их общественно-политическую деятельность. Если отвергать Вл. Соловьева за то, что он был верующий христианин, то тогда придется отвергать и Ньютона за то, что он снимал шляпу, произнося имя Божие, и Дарвина за то, что он был церковный староста, и Менделеева за то, что он тайный советник, и рефлексологию Павлова за то, что Павлов ходил в церковь». Но глубокая религиозность не мешала Соловьеву входить в острый конфликт с официальной церковью.

Так же и церковное начальство с подозрением, даже с неприязнью относилось к трудам глубоко верующего Соловьева. Многое вызывало эти чувства неприязни - и независимость Соловьева, не признававшего никакой слепой, нерассуждающей веры вавторитеты любых самых высокопоставленных чиновников, и свободолюбие философа, не терпевшего произвола и насилия над личностью, и его призывы к веротерпимости, осуждение любых преследований за веру - будь то католики, или иудеи, или сектанты. Глубокая религиозность Вл. Соловьева была содержанием его духовного мира, а не чем-то показным.

Обратимся к письмам философа.

Вот письмо Соловьева Толстому, датированное летом 1894 года. По внешним признакам обычное письмо из переписки двух хорошо знакомых людей. «Дорогой Лев Николаевич», - начинается оно. Да и кончается, как это принято у двух образованных деликатных русских людей: «Если Вам неохота или некогда писать, то подожду свидания. Будьте здоровы, сердечно кланяюсь Вашим всем. Искренно Вам преданный Влад. Соловьев». И обратный адрес, характерный для конца прошлого века: Петербург, у Синего моста, Вознесенский проспект (казармы, квартира военного следователя).

...Одно из многих временных пристанищ бездомного философа. Но о чем же это пространное письмо, такое по началу и по окончанию традиционное? О воскресении Христа. Вот не то что главная, а единственная тема, которая развернута Соловьевым во всем блеске аргументации и убеждения.

Как известно, в Новом Завете - Евангелии - главной книге христианства - воссоздана история жизни и смерти Иисуса Христа, рассказанная апостолами - его учениками. В одном из этих рассказов поведано о том, что после своей мученической смерти - распятия на кресте - Иисус Христос воскрес. Тем самым подтвердилась вера в его бессмертие. Победа духовного начала над материальным, духовной жизни над физической. Убеждение в реальности этого воскресения пронизывает все христианское вероучение. Лев Толстой искренно придерживался евангельской морали, ее призывов к добру и справедливости, но сомневался в факте воскресения Христа «из мертвых». Владимир Соловьев был глубоко убежден в реальности этого чуда. Причем он допускает существование чудес, т. е. чего-то небывалого, впервые случившегося, и находит убедительные доводы в пользу своей этой веры в чудо. Разве не чудо, спрашивает он, появление первой органической клеточки среди неорганического мира? Или появление животного среди первобытной растительности? Или первого человека среди орангутангов? В этих чудесах не сомневается естественная история, пишет он, так же несомненно и чудо воскресения для истории человечества. Но Толстой продолжал сомневаться. И один из его доводов против воскресения Соловьев признал «оригинальным и серьезным возражением». Лев Толстой полагал, что если признать воскресение и, следовательно, особое, сверхъестественное значение Христа, то это заставит христиан полагаться не на свою собственную нравственную работу, а на таинственную силу сверхъестественного существа. Иначе говоря, он опасался бездействия, пассивности, лености душ, стремления переложить собственный труд на чьи-то плечи. Это серьезная опасность, она ведет к воспитанию людей бездеятельных, покорных, такими легко управлять, их можно направить в любую сторону. Раз нет собственных убеждений, подчиняются чужим.

Соловьев принял это опасение и пояснил, как он понимает «искреннюю и добросовестную» христианскую веру. Христос, хотя и воскресший, пишет философ, ничего окончательного для нас без нас самих сделать не может. Вот именно «без нас» ничего не может произойти. Так что никакой пассивности быть не должно. Христос, этот «первенец из мертвых», по словам Соловьева, указатель пути, вождь и знамя для деятельной жизни, борьбы и совершенствования.

Сила ума Соловьева, его умение убеждать читателей и слушателей поражали современников. Сохранилось живое свидетельство одного из них: «Удивил нас Соловьев, - пишет он, - разговорился вчера. Ума - палата. Блеск - невероятный... Лицо вдохновленное, глаза сияют. Очаровал нас всех. Но... доказывал он, положим, что дважды два четыре. Доказал. Поверили в него, как в Бога. И вдруг- словно что-то защелкнуло. Стал угрюмый, насмешливый, глаза унылые, злые. „А знаете ли, - говорит, - ведь дважды два-то - не четыре, а пять". - „Бог с Вами, Владимир Сергеевич! Да Вы же сами нам сейчас доказали..." - „Мало ли что «доказал». Вы послу -шайте-ка..." И опять пошел говорить... Чувствуем, что это шутка, а жутко как-то. Логика острая, резкая, неумолимая, сар-казмы страшные ... Умолк - мы только руками развели: видим, действительно, дважды два - не четыре, а пять».

В каждом человеке, а особенно в тех людях, которые принадлежат к интеллигенции, к мыслящей части общества должен происходить внутренний душевный процесс. В чем же он состоит? Соловьев отвечал прямо и решительно: необходимо освобождение «от той житейской дряни, которая наполняет наше сердце, и от той мнимо научной школьной дряни, которая наполняет нашу голову».

Философ был убежден, что никакие определения человека - как мыслящего существа или представителя высших млекопитающих, или сына своего времени и сословия, не могут дать цельного и полного представления о нем. Соловьев всегда стремился преодолевать любую односторонность, в чем бы она ни проявлялась. Так же он подходил и к пониманию человека, всегда отыскивая все новые и новые черты в нем.

Сохранилась интересная запись в лекции, прочитанной молодым Соловьевым на высших женских курсах. «В ожидании его первой лекции, -вспоминает Е. Поливанова, - у нас было необычайное оживление. Я видела реально высокую и очень худую фигуру и густые темные волосы. Раздался голос звучный, гармоничный, какой-то проникновенный...» Все слушательницы запомнили лекцию, долго ее обсуждали. Речь шла о человеке. Соловьев напомнил, что Аристотель в IV веке до нашей эры говорил о человеке, что он животное общественное. Но это не так, замечал Соловьев, не в этом свойстве особенность человека. Ведь общественность, конечно, в своеобразной форме, свойственна и многим другим живым существам, даже больше, чем человеку. Особенность же человека в другом - только ему присуще развитие индивидуальной, личной жизни. Кроме того, как точно подметил Соловьев, человек имеет способность смеяться. Это качество животным не дано. Они не отделяют себя от окружающей их физической природы. Человек же способен отделить себя от любого явления или предмета. Он может отнестись к ним критически. Если они, эти явления или предметы, не соответствуют его идейным представлениям - он смеется.

Животные берут все то, что дает им видимая природа, не спрашивая: отчего? откуда? Человек не довольствуется чисто внешней видимостью - он стремится доискаться до глубины, до сущности и приходит к выводу, что видимый мир призрачен, за ним лежит какое-то другое бытие. Нечто невидимое, неосязаемое, но тем не менее реально существующее. Ведь геометрия изучает квадрат или треугольник вообще, устанавливает их свойства. Но ведь, если задуматься, треугольника или квадрата вообще не существует. Есть реальные квадраты - они либо начерчены на доске, вычерчены на бумаге, выложены из палочек, сколочены в виде оконной рамы. Но ведь математика имеет дело не с каждым из этих квадратов, а с квадратом, как бы отвлеченным от всех видимых свойств... У человека, делает вывод Соловьев, есть потребность войти глубже в этот невидимый мир. А сам он, человек, принадлежит двум мирам: миру физическому, так сказать, ближайшему, и другому миру - истинно сущему. И так во всем. Это неуклонное стремление человека раскрывать глубинную, скрытую природу вещей, доходить до самой их сути.

Не отнять у человека этого извечного стремления к познанию сущности бытия. Оно-то и делает человека человеком.

Слушательницы запомнили заключительные слова лектора - лучше быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей, лучше быть даже больным человеком, чем здоровой скотиной.

Мысли, выдвинутые в этой лекции, он углублял и развивал всю последующую четверть века, которые были отпущены ему судьбой.

Это стремление философа утвердить человеческое в человеке, право его на познание всего до конца, на сохранение своего личного, индивидуального мнения, на противодействие любым попыткам превратить его в бездумную «счастливую свинью», довольную кормом и теплом, - все это постепенно проникало в души российских читателей Соловьева. К сожалению, их было меньше, чем должно было быть. Но мысли, запечатленные в слове и тексте, не пропадают. Даже загроможденные тысячами ненужных слов и книг, этим «информационным шумом», они живут как слабый, мерцающий огонь, чтобы все равно разгореться при первой возможности. Так произощ-ло с идеями и сочинениями Владимира Соловьева.

...Поливанова была близким другом Владимира Соловьева, но не решилась стать его женой. До конца своих дней Владимир Соловьев остался одиноким.

В тот же вечер Поливанова записала в своем дневнике: «Лучше, выше, великодушнее, добрее человека я не знаю и вообразить не могу. И я его люблю, но не той любовью, как он хочет... Я верю в его будущее и только мне больно, что я ничтожный камешек, который попался ему на пути... Господи, дай ему счастье, силу, славу, все, все! Зачем нас свела судьба, неужели для того, чтобы зло посмеялась над нами? Что мы сделали? В чем виноваты? За что эти страдания? Ему - неужели за то, что он любит, мне -.за то, что не могу любить?»

Выше всех житейских благ спокойной, размеренной жизни Соловьев ставил душевное беспокойство, стремление к беспокойному постижению мира, людей, его населяющих.

К этим выводам Соловьев пришел не только теоретически. Казалось бы, философ - человек, оторванный от житейских мелочей, на самом деле он был тонким наблюдателем, видел детали жизни и в России и на Западе_]

В языке Соловьев совершенствовался, разговаривая с уличными мальчишками и чистильщиками сапог. Один из современников философа замечает, что Соловьев «прославился сердечным отношением к извозчикам, к уличным попрошайкам, к миру убогих и униженных» в Лондоне.

Но кое-что ему не нравилось в Лондоне. Например, как он сообщает матери, «необходимость таскать всюду на своей голове огромной величины цилиндр, так как ходить здесь по улицам без цилиндра почти все равно что без штанов».

В. Соловьев выезжал за пределы России, и пребывание в Лондоне и в Египте оставило у него память на всю жизнь.

Из Англии Владимир Соловьев направился в Египет. Он давно ожидал этой встречи со страной, где сохранились безмолвные свидетели одной из древнейших мировых цивилизаций. Сфинксы, пирамиды, да и сама пустыня - они были безмолвны для тех, кто не чувствовал дыхания истории, кто смотрел на пустыню как на мертвые пески и на сфинксов как идолов языческих времен. Соловьев чувствовал этот живой, но скрытый мир. В Каире он изучает различные мусульманские секты, ищет древние следы христианства, возникшего в Палестине и разлившегося по странам Ближнего Востока. А главное, Соловьев, по его словам, «внемлет пустыне».

Однажды вместе с группой встреченных им соотечественников Соловьев отправился в глубь пустыни. Костюм путешественника был совершенно необычен в здешних местах. Кочевники-бедуины приняли его за дьявола-шайтана. Действительно, из-под высокого цилиндра, в котором Соловьев раньше разгуливал на берегах Темзы, выбивались длинные волнистые волосы, развевающаяся крылатка напоминала о крыльях за спиной, а на ногах - похожие на дьявольские копытца - тонкие бальные ботинки. Естественно, что этого необычного пришельца из другой цивилизации коренные жители пустыни связали и уложили в пески.

Наступила ночь, когда особенно остро чувствуется грозное безмолвие и необъятность пустыни. Именно тогда Соловьеву явилось видение, о чем он впоследствии писал и в прозе и в стихах, - видение Софии - мудрости в женском обличье.

И в пурпуре небесного блистанья Очами, полными лазурного огня, Глядела ты, как первое сиянье Всемирного и творческого дня.

Что есть, что было, что грядет вовеки, Все обнял тут один недвижный взор. Синеют предо мной моря и реки, И дальний лес, и выси снежных гор. Все видел я, и все одно лишь было Одним лишь - образ женской красоты! Безмерное в его размер входило... Передо мной, во мне - одно лишь Ты.

Впоследствии он писал: «Я, Владимир Соловьев, уроженец Москвы, призывал Тебя и видел Тебя трижды: в Москве в 1862 году, за воскресной обедней, будучи девятилетним мальчиком; в Лондоне, в Британском музее, осенью 1875 года, будучи магистром философии и доцентом Московского университета; в пустыне близ Каира, в начале 1876 года».

Еще невольник суетному миру, Под грубою корою вещества, Так я прозрел нетленную порфиру И ощутил сиянье божества.

На всю жизнь запомнились ему часы, проведенные над книгами в круглом зале библиотеки Британского музея. В книгах по истории культуры и религии, в сочинениях отцов церкви, в трудах древних и новых философов Соловьев искал материал для собственных раздумий о мире и человеке.

Впоследствии в поэме «Три свидания» он писал:

Забуду ль вас, блаженные

Не призраки минутной красоты,

Не быт людей, не страсти, не природа -

Всей, всей душой одна владела ты.

Пусть там снуют людские мириады

Под грохот огнедышащих машин,

Пусть зиждутся бездушные громады. -

Святая тишина, я здесь один.

Кто это Она, которая виделась философу и в египетской пустыне, под Фивами, и в лондонской библиотеке? Это София, премудрость Божия, воплощение всеединства и вечности. Именно София противостоит Хаосу - размежению, разделению, этой антитезе порядка, космоса.

Все это не было для Соловьева сухим, извлеченным знанием, доступным лишь рассудочному выведению одного из другого, наподобие математических формул. Философ был человек совершенно особой, редчайшей впечатлительности. Перед ним вставали в реальном обличье образы, до которых никогда не доходило воображение большинства людей.

Один из друзей Соловьева - Василий Величко - рассказывал, как они ехали ночью по дороге в Карелии, где тогда жил философ. Сияла луна. Синеватый снег сверкал миллионами алмазов, щебетали синицы и снегири, как весной. Воздух был полон ароматом хвойного леса, свежего снега. Я невольно спросил Соловьева, вспоминал Величко: «Видишь ли ты Бога?» Владимир Сергеевич точно в полусне отвечал: «Вижу Богиню, мировую душу, тоскующую по Едином Боге». И он погрузился в свое созерцание. А рассказчик вспомнил о картине знаменитого в конце прошлого века немецкого художника Арнольда Беклина - «Дух природы». Прекрасная женщина-богиня, поднятая над поверхностью моря. В руке ее светильник с колеблющимся на ветру пламенем. Так или не так представлял Соловьев Софию - никто не знает, но то, что он ощущал реальность этой всеобъемлющей божественной мудрости, - бесспорно.

Вера в Софию - божественную мудрость - одухотворяла все философское учение Соловьева, она определяла ее глубоко человеческий смысл, наполняла им самые отвлеченные богословские и логические суждения и категории.

Этот образ женской красоты, «вечной подруги» «золотистой лазури» не должен вызывать у нас какой-то внутренний протест. Нельзя ко всему прилагать комнатный здравый смысл: «Этого не может быть». Ведь Иван Карамазов у Достоевского беседует с чертом, в трагедии Шекспира принц Гамлет разговаривает с тенью своего умершего отца, «вьются бесы» в известном стихотворении Пушкина, мировой хаос завывает в печной трубе у Тютчева. Встают покойники вдоль железной дороги у Некрасова, демон клянется у Лермонтова. Эта мировая символика позволяет глубже проникнуть сквозь внешнее, видимое, осязаемое, постичь внутреннюю сущность, предсказать будущее. Так и София у Соловьева - единство духовного и материального, позволяющее не только умом понять, но и почувствовать идеальную сущность и красоту единого мира.

Вл. Соловьев кратко и точно поэтически выразил сущность своего миропонимания - признание первичной идеальной божественной природы бытия и обманчивость, недостаточность, мимолетность чувственного восприятия:

После всех бурных споров, размышлений о судьбах России, Востока и Европы он пишет свое последнее стихотворение - о колокольчиках:

В грозные, знойные Летние дни - Белые, стройные Те же они.

Признаки вешние Пусть сожжены. Здесь вы нездешние Верные сны.

Зло пережитое Тонет в крови. Всходит омытое Солнце любви.

Замыслы смелые Крепнут в груди. Ангелы белые Шепчут: иди.

Стройно-воздушные Те же они

В тяжкие, душные Грозные дни.

Это было написано 8 июля 1900 года. А 21 июля его не стало. Но мысли и мечты человека, настоящего рыцаря, о добре, которое должно противостоять злу во всех его формах, о солнце любви остались навсегда с человечеством. Белые ангелы Соловьева не дадут забывать об этом.

Милый друг, иль ты не видишь Что все видимое нами - Только отблеск, только тени От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий - Только отклик искаженный Торжествующих созвучий?

Мировой процесс - это, по существу, процесс собирания Вселенной, восхождения к единству, к всеединству. Так считал Вл. Соловьев. От минерального царства - к растительному, от него - к животному, затем наступает природно-человеческое царство и, наконец, царство духовно-человеческое, которое можно назвать «царством Божьим». Иначе говоря, совершается и завершается единение мира с Богом. И осуществляет это единение сам человек. В этом его спасение, в этом его великая миссия как духовного центра мироздания. Он как бы соединяет весь мир от низших его ступеней до высших с Богом. Тем самым совокупное человечество переходит в новое, высшее состояние, оно становится богочеловечеством. Идеальное сочетается с материальным. Как писал Соловьев, необходимо проводить «дух во все области человеческой и природной жизни, чтобы сомкнулась через нас богоче-ловеческая цепь мироздания, чтобы небо сочеталось с землею».

В основе философского учения В. Соловьева - идея всеединства. Он был убежден, что все имеющиеся философские учения страдали односторонностью.

Так, эмпиризм ограничивается только видимым, тем, что воспринимается органами чувств, он не позволяет проникнуть в глубь явлений, недооценивает возможности разума, рационального постижения мира.

В то же время рационализм, хотя и признает роль разума, однако также страдает односторонностью, игнорирует материальную сторону жизни, все то, что дано человеку его чувствами. То же самое и в понимании общественной жизни. Если учитывать значение одной лишь экономики и связанной с ней политики, представление о человеческой жизни будет неполным, односторонним.

Философия всеединства была для Соловьева средством постижения мира, его всестороннего познания. Она включала в себя три вида знания - научное, философское, богословское. Каждый из этих видов выполнял определенную функцию, но ни один из Них не был сам по себе доступным, полным. Только их синтез вел к действительному познанию мира и представлял собой «целое знание». Научное познание - это опытное знание, творчество. Философское - умозрительное познание, ему соответствует воображение. Особое место занимает знание богословское. Это мистическое знание, ему соответствует вера. Именно вера позволяет убедиться, удостовериться в объективном существовании того, что мы стремимся познать. Соловьев был убежден, что вера - необходимый и неотъемлемый компонент познания, только она и может привести нас к убеждению в том, что существует божественное начало и внешний мир. «Что Бог есть, - пишет Соловьев, - мы верим, а что он есть, испытываем и узнаем. Такое понимание веры как основы убежденности в существовании Бога и мира несколько расходилось с традиционными представлениями религии, для которой вера это нечто абсолютно сверхъестественное. В философии же всеединства, которую от Соловьева восприняли религиозные философы начала XX века, вера выступает в единстве и с философией и с наукой. Поистине мистика Соловьева нетрадиционна. В то же время^идрсоф как бы синтезировал весь опыт истории мысли. ""Характеризуя истоки соловьевской философии всеединства одйй^ из ее последователей С. Булгаков писал: «...Нет ни одного велико- \ го философского и религиозного учения, которое не вошло бы как •\\^ материал в эту многогранную систему: философия греков, находя- <л с" щая свое историческое завершение в Платоне, и неоплатонская, буддизм и христианство, каббалистическое учение - всему отведено с.вое место».     ""

Созданный Богом мир, полагал философ, это бесконечный мировой процесс непрерывного развития, совершенствования. И человек в этом процессе - не безличный элемент, а тоже творец, точнее, сотворец, он участвует в просветлении Хаоса, в достижении гармонии. Значит, человек не подавляется миром, не теряется в нем, как ничтожная песчинка; он - часть, пусть небольшая, но необходимая часть мировой гармонии, истинного «всеединства». «Я называю, - писал Вл. Соловьев, - истинным или положительным всеединством такое, в котором единое существует не за счет всех или в ущерб им, а в пользу всех... Истинное единство сохраняет и усиливает свои элементы, осуществляясь в них, как полнота бытия». Такое единство он противопоставляет ложному, подавляющему все входящие в него элементы. Единство, основанное на подавлении, - это пустота. Человек - творец, он тоже участвует в просветлении мира, придании ему порядка. Каким же образом? Утверждая красоту. Красоту, противостоящую безобразию, уродству, грязи во всем - в природе, в отношениях людей между собой, да и в собственной душе. Но красота, очищение от всего уродующего и природу, и человека, - это не самоцель. Утверждение красоты неразрывно связано и с поисками истинного, правдивого знания, и с добром, нравственностью. Именно поэтому спрашивает философ: «Но, может быть, знать истину и осуществить идеал добра можно и без красоты? Добро не нуждается в красоте - не так ли?» И отвечает на этот побуждающий к мысли вопрос: «Но будет ли в таком случае полно само добро? Ведь оно состоит не в торжестве одного над другим, а в солидарности всех. А могут ли из числа этих всех быть исключены существа... природного мира? Значит и на них нельзя смотреть только как на средства или орудия человеческого существования?..»

Чтобы творить добро, человек должен быть свободным. Без этой свободы человек не может успешно осуществлять свою главную цель - соединить небо и землю». Бога с мертвой материальностью. Именно поэтому человек рассматривается как существо духовно-активное в любом случае.

Идея всеединства далека от пассивности, созерцательности. Вл. Соловьев был убежден в том, что истинная философия - а именно так и представлялась философия всеединства - призвана воздействовать на действительность, более того, направлять человеческий дух на преобразование внешнего мира. Христианство, как религия богочеловеческая, замечал Вл. Соловьев в одном из писем, предполагает действие Божие, но вместе с тем требует и действия человеческого. Философ был убежден, что действительность несовершенна, и человек, приобщенный к божественному творчеству, не может быть равнодушным к этому несовершенству. «Сознательное убеждение, - писал Соловьев, - в том, что настоящее состояние человечества не таково, каким быть должно, значит для меня, что оно должно быть изменено, преобразовано... Пришло время не бегать от мира, а идти в мир, чтобы преобразить его».

Проблема человека - органическая часть философии Вл. Соловьева. В « Чтениях о Богочеловечестве», в лекции «Исторические дела философии» Соловьев развивает мысль о том, что философия утверждает духовно свободного человека. Она дает ему внутреннее содержание, освобождает человеческую личность от внешнего насилия. Эту роль философия выполняет, «низвергая всех ложных чужих богов» и тем самым освобождая душу для откровений истинного божества. Иначе говоря, философия призвана дать человеку внутреннюю опору, позволяя созерцать идеальное духовное царство. Но это состояние также не может внедряться насильно, оно должно быть свободно избрано человеком. Соловьев утверждает важную мысль о духовной свободе человека, о том, что человек не должен быть рабом никакой ограниченности, даже самой высокой, он не должен быть ограничен никакими границами. Все «блага и блаженства на земле», утверждает Соловьев, должны быть добыты человеческой дущой в результате свободной воли, собственного внутреннего стремления, а не под влиянием любых внешних сил. В этих суждениях русского философа очевидна связь с идеями Канта, с его учением о свободной воле, о том, что человек никогда не должен быть средством для достижения самых великих и гениальных целей. Но Соловьев существенно развивает и углубляет кантианскую антропологию, его философия человека свободна от жестких формальных характеристик, категориальных схем. Философия для Соловьева - это вечное искание духовной свободы. Соловьев выходит здесь за рамки не только традиционной философии, но и традиционной христианской.

Нравственная оценка, отношение к добру и злу всегда были главными для Соловьева. В этой своей оценке он не знал никаких отступлений, никаких компромиссов. Из года в год он, не обращая внимания на все журнальные нападки, насмешки, оскорбления, стремился доказать, что есть Добро и есть Зло и смешивать их нельзя. Безбоязненно выступал он против самодовольных «патриотов», которые отвергали общечеловеческую справедливость, истину во имя, как говорил Соловьев, «национального своекорыстия». До сих пор мы думали, рассуждал он, что существенное различие не только между врагами, но и между людьми состоит в том, что одни из них хороши, а другие плохи, одни честны, а другие бессовестны, одни умны, а другие глупы, - а никак не в том, что одни из них немцы, а другие французы или русские.

Мы верили, говорил Соловьев, что «солнце правды» так же освещает все народы без различия, как и солнце физическое. Именно поэтому Вл. Соловьев, высоко ценя Н. Данилевского, в то же время выступил с критикой его концепции локальных цивилизаций. Мир идет к единству, был убежден Вл. Соловьев.

Общество, по Соловьеву, - это внутреннее, свободное согласие всех. Таков один из самых ценных уроков философии русского мыслителя. Отсюда следовал другой вывод - осуждение плутократии, власти денег и имущественных благ и богатств. «...Если современное состояние цивилизованного общества, - писал Вл. Соловьев, - вообще говоря, есть ненормальное в нравственном смысле, то виной этого не то или другое социальное учреждение, безразличное само по себе, а общий принцип современного общества, в силу которого оно все более и более превращается в плутократию, т. е. в такое общество, в котором верховное значение принадлежит вещественному богатству. Безнравственна не индивидуальная собственность, не разделение труда и капитала, а именно плутократия. Она же безнравственна и отвратительна как превращение низшей и служебной по существу своему области, именно экономической, в высшую, господствующую».

Чтобы понять сущность истории человеческого общества, полагал Соловьев, необходимо выделить в ней основу, ядро. Такой основой и является не экономика и не политика, а сам человек как существо, духовно связанное с Богом, как необходимый элемент нераздельного существа Бога и Мира.   ,___

В философской поэзии Соловьева прозвучали глубокие истори-ософские идеи - его предчувствие новых волн иноземных нашествий на Россию, угрозы ей с Востока, необходимость определить направление исторической ориентации России..

Панмонголизм! Хоть слово дико, Но мне ласкает слух оно, Как бы предвестием великой Судьбиной божией полно.

... Как саранча, неисчислимы И ненасытны, как она, Нездешней силою хранимы, Идут на север племена.

О, Русь! забудь былую славу:

Орел двуглавый сокрушен, И желтым детям на забаву Даны клочки твоих знамен.

Смириться в трепете и страхе, Кто мог завет любви забыть... И третий Рим лежит во прахе, А уж четвертому не быть.

Россия должна определить свое реальное место в битвах веков:

О, Русь! в предвиденье высоком Ты мыслью гордой занята, Каким же хочешь быть Востоком:

Востоком Ксеркса иль Христа?

Эти стихи, полные глубины и исторических предчувствий, оказали определяющую роль в создании Александром Блоком «Скифов». Об атом напоминает не только эпиграф: «панмонголизм», но и многие идеи и темы.

Отсюда следовал прежде всего вывод - и его определяет сам Соловьев с предельной точностью: «мир не может быть спасен насильно». Иначе говоря, только сознательное убеждение каждого человека способно призвать его к добрым делам. Никакого насилия над человеком быть не должно, даже во имя самых высших целей. Как говорится, «в рай палками не загоняют». Эти его идеи определили многие, как будет показано в последующих главах учебного пособия, ведущие черты русской социально-философской мысли начала XX века. Из рассуждений философа следовало и то, что в триединой формуле «Истина - Добро - Красота» нельзя выхватить один элемент и забыть про остальные. Истина, наука без морали и эстетики, превращается в сухое безразличное знание. Такое знание, при всей его истинности, может быть превращено во зло. В газовые камеры и лагеря смерти, в атомные бомбы, сброшенные на мирные города.

Добро же, мораль, не связанные с истиной и красотой, попросту бессильны. Это проповедь, обращенная в пустоту. Она лишена связи с миром, с людьми, она не может проверить свою истинность или ложность и поэтому бесполезна. А искусство, оторванное от знания и морали, разве оно может спасти мир, помочь людям? Соловьев говорил, что сторонники искусства только унижают искусство, они делают его похожим на «ту работу фабричного, который всю жизнь должен выделывать только известные колесики часового механизма, а до целого механизма ему нет никакого дела».  -•--^

Все, что нарушало принципы нравственности, вызывало живой протест Соловьева: и расправы над революционерами, даже чуждыми ему по духу, и угнетение различных наций, и преследование людей за веру - сектантов, католиков. Эти его идеи были воплоще-;

ны в труде «Оправдание добра».    ---\

Соловьев не останавливается перед критикой церкви и правительства. А в голодном 1891 году, тяжело переживая страдание русского народа, даже мечтает о народном бунте.

Были годы, когда над философом сгущались тучи. «Не желаю преувеличивать, - пишет он из-за границы одному из своих корреспондентов, - но кажется, мне не миновать на этот раз почетного конвоя».

Но было бы непростительной ошибкой представлять Соловьева революционером в обычном смысле этого слова. Он был им - революционером в области духа, человеком, который выше всего ставил единство знания, веры, красоты с Добром, с принципами нравственности, не знающей исключений. Ни один человек, ни один народ, ни одна группа людей, если они никому не причиняют зла, не должны страдать. Но Соловьев в то же время отвергает идею насилия, даже во имя освобождения людей, изменения характера строя. И в этом он существенно расходится с русскими революционерами, проповедуя смирение, аскетизм, а не насилие во имя социализма, который для Соловьева ничем не отличается от ненавистного буржуазного строя с его господством материальных интересов и все той же несправедливостью.

В равной степени Соловьев отвергал и капитализм и революцию. Счастья людям они не принесли и не принесут, полагал он. Спасение - только в вере, надежда - только на Бога. А на Земле нет для нее опоры. Философ приходит к глубоко пессимистическому выводу: «Историческая драма сыграна, и остался один эпилог». Эти трагические выводы прозвучали накануне двадцатого века, на его рубеже с уходящим веком девятнадцатым, в последний год которого Соловьева не стало. Но он как бы предчувствовал бури, невиданные потрясения двадцатого столетия.

И две силы, которых опасался философ, - капитализм и революция, проявились в двадцатом веке взлетами науки, техники, социальных преобразований и ужасами войн, уничтожения и в военное, и в мирное время миллионов невинных людей.

Истинная нравственность, настоящий несловесный, непоказной гуманизм Соловьева проявились в его отношении к Николаю Гавриловичу Чернышевскому. Конечно, материалист, атеист, революционный мыслитель и религиозный философ были несовместимы. Но реалистический взгляд Чернышевского на мир, его представление об обществе как отражении жизни и приговоре над ней и, главное, глубокая личная честность и убежденность в своей правоте вызывали уважение Соловьева при всем его неприятии атеизма, призывов «к топору». Но философ был убежден, что нельзя нападать на человека, испытывающего страдание и унижение, отправленного на каторгу и в ссылку, нельзя «бить лежачего». Если человек не в состоянии ответить, то как можно упрекать его в тех или иных заблуждениях? Это неблагородно. И Соловьев твердо придерживался этих принципов. Когда писатель Боборыкин напал на Чернышевского, недавно скончавшегося в ссылке, то Соловьев резко ответил ему. Как он сам писал, «выступил с заступничеством за Чернышевского против Бо-борыкина, который недавно борыкнул покойника». И такие выступления Соловьева были не единичны.

Соловьева всегда занимал вопрос, какова же роль духовного начала в человеке, в человеческих отношениях. И сразу же вставал другой вопрос - могут ли революции, опираясь только на внешнюю силу и пренебрегая внутренним душевным миром человека, сделать людей счастливыми, а их жизнь достойной. Так, оценивая Великую французскую революцию конца XVIII века, он говорил, что она была способна «упразднить рабство в форме остатков феодализма, в форме крепостного состояния». В то же время эта революция, основываясь на насилии, допустила «полный разгул животных страстей», «привела к худшему деспотизму».

Русский мыслитель, таким образом, был свободен от крайностей в оценке революции: он не отвергал ее роль в истории, ее освободительное начало, но он и не замалчивал бессмысленный жестокий террор, которым сопровождалась французская революция, жертвами которой стали не только защитники королевского строя, но и тысячи совершенно невинных людей. Такая честная, правдивая оценка французской революции вообще была характерна для русской мысли, начиная с Радищева.

Но опыт истории служил Соловьеву основой предвидения будущего. Более ста лет тому назад он говорил, что «если современная революция начинает с насилия, если она пользуется им как средством для осуществления какой-то новой правды, она тем самым обнаруживает, что в ней кроется явная ложь».

Соловьев, посвятивший всю свою жизнь «оправданию добра», вполне естественно отвергал бессмысленное насилие, жестокость.

Они казались ему чем-то диким, чуждым природе человека. И никакими отговорками, учеными рассуждениями о «законах истории», об «общественных идеалах» - нет, ничем нельзя оправдать убийства невинных людей, любые формы боли, причиняемые людям.

Соловьев напоминает о тех страницах истории, которые нельзя забывать.

О жестокости европейских крестоносцев, которые с мечом шли на Восток, об инквизиторах, сжигавших еретиков, колдунов и ведьм.

О французских якобинцах, которые во время революции XVIII века «десятками тысяч топили и резали сторонников старого режима».

Об английских войсках в Индии и Африке, истребивших тысячи несчастных жителей, чтобы завладеть их богатствами.

Соловьев пишет и о современных революционных партиях в Европе, готовых направить свою «необузданную и дикую вражду на правящие и имущие классы», а те, конечно, не замедлят проявить всю свою жестокость к революционным элементам.

Здесь Соловьев пророчески заглянул в век двадцатый, на пороге которого он и скончался. Он увидел призраки братоубийственных гражданских войн, уничтожение тысяч и тысяч людей ради «великих целей». И не будет конца этому «усложненному каннибализму», этой круговой поруке злобного насилия, с горечью восклицает философ, пока общественный идеал будет отделяться от нравственного.

В этом все дело. Политика и мораль должны быть неразлучными.

«С тех пор, как я стал что-либо смыслить, - писал 20-летний Вл. Соловьев, - я сознавал, что существующий порядок вещей (преимущественно же порядок общественный и гражданский...) далеко не таков, каким должен быть, что он основан не на разуме и праве, а, напротив, по большей части на бессмысленной случайности, слепой силе, эгоизме и насильственном подчинении».

Но бороться с этой слепой силой нельзя, опираясь только на насилие. Нельзя кровь смывать кровью. Соловьев пришел к твердому убеждению.

«Всякое преобразование должно делаться изнутри - из ума и сердца человеческого. Люди управляются своими убеждениями, следовательно, нужно действовать на убеждения, убеждать людей в истине».

Но. в то же время Соловьев отнюдь не был пленником своих убеждений. Формулы и идеи не подавляли его. Он видел мир во всей его сложности и противоречивости и не боялся высказывать суждения подчас противоположные тому, о чем говорил раньше, не зная каких-либо, открывшихся ему позже, сторон жизни.

Так, Соловьев решительно выступил против толстовского учения о непротивлении злу насилием.

Будущее общество Соловьев представлял как мир духовно близких людей, гармонично устроенный мир. Задолго до того, как уже в наши дни были определены идеи нового мышления, понимание общечеловеческих основ жизни обитателей планеты Земля, - великий русский мыслитель почувствовал и понял это единство людей. И не только понял, но и стремился это единство воплотить в дела. Как современно звучат пророческие слова Соловьева о едином человечестве! Послушаем же его: по словам Вл. Соловьева, «постоянное сотрудничество всех образованных стран в научной и технической работе, плоды которой сейчас делаются общим достоянием; изобретения, которыми упраздняются расстояния; ежедневная печать с ее непрерывными известиями отовсюду; наконец, поразительно возрастающий международный „обмен веществ" по новым путям сообщения - все это делает из культурного человечества одно целое, которое действительно, хотя бы и невольно, живет одною общею жизнью».

Но чтобы сознательно, осмысленно жить этой общей жизнью, надо сохранить земную природу, тот созданный Богом прекрасный мир, в котором протекает жизнь человеческая. И поэтому - во что бы то ни стало сберечь его, этот природный мир. «Цель труда, - говорит философ, - по отношению к материальной природе не есть пользование ею для добывания вещей и денег, а совершенствование ее самой - оживление в ней мертвого, одухотворение вещественного... Без любви к природе для нее самой нельзя осуществить нравственную организацию материальной жизни... В общей жизни человечества борьба с внешнею, земной природой и покорение ее есть только необходимый переход, а не только окончательная норма деятельности: нормальная деятельность здесь есть культивирование земли, ухаживание за нею, ввиду ее будущего обновления и возрождения».

Глубоко религиозный мыслитель отнюдь не витает в заоблачных сферах, он ясно и трезво оценивает то, что происходит на земле.

...До конца дней своей короткой жизни (а прожил он всего 47 лет) Владимир Соловьев сохранял удивительную, поистине уникальную способность воспринимать мир и людей, его населяющих, во всех изменениях. Вера и разум, наука и религия, добро и зло, гнев и смех, видение Софии - воплощенной божественной мудрости - и всех подробностей современной жизни - все это совмещалось в сознании, в душевном богатстве одного человека.

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!