Русская философия и художественная культура «серебряного века»

13 Мар 2015 | Автор: | Комментариев нет »

Период рубежа веков занимает особое место в истории русской философии, существенно возрастает ее роль и место в духовной культуре России. Философия, как и вся отечественная мысль, освобождается от исключительной ориентации на политику, от подавленности социальными проблемами, от узкого понимания «общественной пользы» и «служения народу». Возрастает ощущение ценности и неповторимости человеческой личности. В поисках духовной опоры и философия, и искусство начинают все активнее обращаться к религиозной вере, свободной от церковной традиции. Этот период по праву называют «серебряным веком».

«Серебряный век» - это неотъемлемая часть русской истории. «Хоть и продолжался он, - пишет русский эмигрант, культуролог Владимир Вейдле, - как и пушкинский „золотой"... всего лет двадцать, но вычеркнуть эти двадцать лет из нашей истории нельзя. Ими завершены и увенчаны ее лучшие два столетия». В статье «Пора России снова стать Россией», опубликованной в Париже, Вейдле справедливо рассматривает культуру «серебряного века» не узко, а в широком историческом контексте. Все тогда обновлялось или начало обновляться, замечает он, - как хозяйственная, материальная жизнь, так и другая, «та, для которой только и стоит жить». Вейдле пишет, что обновилось политическое сознание общества и религиозное сознание Церкви, обновились университеты и уни--верс"итетская наука, обновилась философия, литература, музыка, театр - все виды искусства. Характерно, что многие зарубежные авторы, в том числе и русские эмигранты, не ограничивают пределы «серебряного века» Октябрем 17 года. Действительно, таких резких обрывов духовная культура не знает. Так, В. Вейдле доводит традиции «серебряного века» до середины 20-х годов внутри Советской России. Что же касается духовной культуры русского Зарубежья, то «наш „серебряный век" хоть и очень ущербленно, но все продлился во многом из сделанного за рубежом, и для восстановления преемственности все это ... необходимо учесть».

Сказанное в полной мере относится и к философии «серебряного века». Период в развитии русской духовной культуры, в том числе философии, рубежа XIX - XX веков по праву именуется «серебряным веком» в параллель с «золотым веком» русской культуры - пушкинским временем. На рубеже XIX - XX веков возникли новые глубинные явления в русской культуре - стремление по-новому осмыслить и роль религии, и роль искусства в духовной жизни. Это был подлинный Ренессанс - Возрождение, преодоление устаревших традиций, когда искусство, изолированное от философии и нравственности, превращалось либо в унылую копию быта, либо в словесную игру, а религиозное сознание все более , облекалось в застывшие церковные, обрядовые формы и, естественно, от него отдалялись целые поколения интеллигенции.

Новый этап русской культуры рубежа веков и явился объективно - независимо от того, осознавали это или нет сами творцы культуры - грандиозной попыткой преодолеть этот пагубный для культуры разрыв.

Переплетение философии с другими формами духовной жизни главным образом с искусством, в особенности с литературой, находило свое выражение не только в теории, но и в житейской практике. Таковы характерные для «серебряного века» философско-художественные салоны в Петербурге. Это - религиозно-философские собрания на квартире у Д. Мережковского и 3. Гиппиус. Здесь группировались философы и литераторы, увлекавшиеся «новым религиозным сознанием». Среди них - Н. Бердяев, В. Розанов, А. Блок, А. Белый, Н. Минский. Главная идея собрания Мережковского - соединить интеллигенцию с религией, утвердить роль внецерковных религиозных идей в духовной культуре России.

Немалую роль в консолидации и самопознании философов русского Ренессанса сыграли журналы «Новый путь», выходивший с 1903 г., и «Вопросы жизни» - с 1905 г. На их страницах выступали участники петербургских религиозно-философских собраний, группировавшихся сперва вокруг В. Розанова, а затем и Д. Мережковского.

Издатель-редактор журнала П. Перцев определил его задачу как борьбу с утилитарно-позитивистским мировоззрением. Мы поняли, писал он, что осмеянный отцами «мистицизм» есть единственный путь к твердому и светлому пониманию мира, жизни, себя... Гоголь, Достоевский, Владимир Соловьев - вот наша родословная. Другими «опорными пунктами» философов .нового направления стали главный журнал либералов «Русская мысль», выходивший под руководством П. Струве, и издательство «Путь», принадлежавшее вдове промышленника и мецената М. Морозовой. Именно в этом издательстве (1910 - 1918) и были напечатаны основные сочинения философов «серебряного века». Но и журналы, и издательства печатали не только статьи философов, но и произведения поэтов, работы критиков и искусствоведов. В этом также выражалось неуклонное стремление к синтезу в духовной культуре.

Одновременно существовал и другой литературно-философский салон - это «среды» у поэта и философа Вяч. Иванова. Об этих собраниях, салонах, журналах - как бы материализованном синтезе духовной атмосферы «серебряного века» - написано много и современниками, и историками. Но самые точные и глубокие характеристики их принадлежат Н. Бердяеву, который выступал с докладами, участвовал в дискуссиях и праздниках и у Мережковского, и у Иванова. Но не «растворился» в этих блестящих сообществах. Обостренное чувство внутренней свободы (а это главная тема бердяевской философии) позволило философу сохранить дистанцию и оценить место в истории русской культуры людей «серебряного века», культурного ренессанса. Но и увидеть их заблуждения, предвидеть трагические судьбы и самого течения, и его творцов.

Русский культурный ренессанс начала века, отмечает Бердяев в «Самопознании», был одной из самых замечательных эпох в истории русской культуры. Это была эпоха творческого подъема поэзии и философии после периода упадка, «эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвет поэзии и обострение эстетической чувствительности, религиозного беспокойства и искания».

Бердяев не изолирует «серебряный век» прошлых этапов развития русской культуры. «Начали искать традиции той русской философской мысли, - пишет он, - и находили их у славянофилов, у Вл. Соловьева, но более всего у Достоевского». В области же эстетических исканий - влияние Достоевского и Толстого, а из западных - влияние Ницше и символистов. Это культурно-духовное течение, делает вывод Бердяев, было своеобразным русским романтизмом. Много даров было послано русским людям того взволнованного времени, вспоминает он.

В Петербургских обществах каждую неделю собирались «все наиболее одаренные и примечательные люли той эпохи, поэты, философы, ученые, художники, актеры, иногда и политики». Творческий подъем этих людей, создавших за два десятилетия значительные ценности духовной культуры - философские книги, поэмы, циклы стихов, картины, спектакли обогатили русскую культуру новыми идеями и образами.

Но Бердяев почувствовал и воспроизвел глубокие, трагические противоречия культурного ренессанса, именуемого «серебряным веком». Он увидел в кружке Мережковского не только высоты духа, глубину мысли, первоклассную образованность его участников, но и «сектантское властолюбие» самого Мережковского и его жены 3. Гиппиус, «презрение к этике» и «пренебрежение к науке». Бердяев понял, что «несчастье» культурного ренессанса начала XX века было в том, что в нем культурная элита была изолирована в небольшом круге и оторвана от широких социальных течений того времени. По его мнению, «это имело роковые последствия в характере, который приняла русская революция».

Раскрывая эту мысль, Бердяев пояснял, что революция нарастала под знаком миросозерцания, которое представлялось ему и людям его круга философски устаревшим, элементарным. Это она «стала под знак нигилистического просвещения, материализма, утилитаризма, атеизма. Чернышевский совсем заслонил Вл. Соловьева». «Революция произошла от духа Чернышевского, а не от духа Вл. Соловьева». И Вл. Соловьева никак нельзя соединить с Лавровым, как на это намекает А. Белый. Революция порождена столетним движением, в линии этого движения мы находим Белинского, Бакунина, Чернышевского, Добролюбова, Михайловского, Лаврова. Плеханова, Ленина, но не находим Чаадаева, Хомякова, Киреевских, Аксаковых, Гоголя, Тютчева, Достоевского, Вл. Соловьева, К. Леонтьева. Бердяев точно подметил, что великие ценности русского культурного, тем более религиозно-философского ренессанса, с его богатством духовной жизни, тонким проникновением в человеческие души, не были востребованы революцией. Конечно, этому были свои причины - необходимость решения социальных задач, экономических, научных, технических преобразований, преодоление неграмотности большинства населения.

Исторический опыт последних десятилетий неопровержимо показал, что радикальные перевороты в духовной жизни, в культуре - невозможны, попытка осуществить их приводит к невосполнимым, потерям, что отрыв политики от нравственности - пагубен. Разгром, изгнание, идеологический диктат, который испытали после Октября творцы духовно-культурного ренессанса, обеднил духовную жизнь народа. Вне поля зрения остались многие проблемы - свободы мысли и свободы творчества, политики и нравственности, многообразия форм культуры.

Русская философия рубежа столетий выступала как неразрывная часть духовной культуры этого времени.

Русские философы в социально-философском анализе опирались на творчество А. Пушкина, Н. Гоголя, И. Тургенева, А. Островского. В наибольшей степени эта связь философии и художественной культуры проявилась в области литературы.

Такая связь проявилась в двух формах - теоретической и художественно-практической. Эти формы не следует противопоставлять друг другу, так как подчас теоретиками в области философии искусства выступали сами литераторы. Особенно значительны и глубоки сочинения таких писателей-философов, как Андрей Белый и Вяч. Иванов.

Художественное творчество поэтов начала века полно глубокого философского смысла. Более того, именно поэзия символистов (Блок, Белый, Брюсов, Мережковский) и акмеистов (Гумилев, Мандельштам, Ахматова) явилась наиболее типичным феноменом «серебряного века». Да и само понятие этого века родилось в параллель «золотому веку» - веку пушкинской поэзии. Мыслители «серебряного века» часто обращались к литературе, к искусству, рассматривая их как полноправное выражение философских идей.

Действительно, философы братья Сергей и Евгений Трубецкие, Николай Бердяев и Лев Шестов, Семен Франк и Павел Флоренский, Николай Лосский и Сергей Булгаков, литераторы Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Андрей Белый и Александр Блок, Вяч. Иванов и Константин Бальмонт, композиторы Александр Скрябин и Игорь Стравинский, художники Валентин Серов и Константин Сомов... Мы можем понять их глубину и творческую прозорливость только рассматривая каждого из них не как одиночку мыслителя и художника, замкнутого в себе, но как активного представителя когорты русских деятелей, отразивших с небывалой силой мир «в его минуты роковые». При этом индивидуум в этой когорте не терял своей неповторимости, самобытности.

Русский символизм вырос из той же культурной почвы, что и вся философия религиозного ренессанса, музыкального творчества Скрябина и Стравинского, символического театра Мейерхольда, живописи «мирискусников» и супрематистов. Это были поиски глубинного смысла бытия, скрытого пеленой повседневности.

Общей основой литературы русского символизма (Мережковский, Иванов, Белый, Бальмонт) явилась концепция Владимира Соловьева, прежде всего его учение о теургии - преображении действительности в соответствии с идеалом абсолютной, совершенной красоты, которой служат художники. Его поэтическое слово, намекающий на тайну знак, на «несказанное». Прямая связь этого философского учения с его своеобразным отражением в поэзии отметил один из первых поэтов-символистов.

Так, Д. Мережковский, выступая против «грубого материализма и натурализма», против «наивной теологии» и «догматической метафизики», писал, что «в поэзии то, что не сказано и мерцает сквозь красоту символа, действует сильнее на сердце, чем то, что выражено словами». При этом Мережковский ссылается на традиции Ф. Тютчева, выделяя строки из его философского стихотворения «8Пеп<;шт» - «Мысль изреченная - есть ложь» - как предельно точное выражение принципов новой поэзии.

Другие поэты-символисты, также опираясь на концепцию Соловьева, подчеркивают свою преемственную связь с философской поэзией Фета, Тютчева, выделяют и другие философские источники, своеобразные «ключи» своей поэзии. Так, В. Брюсов отмечает, что решение загадки искусства принадлежит Шопенгауэру. Именно он открыл истину «простую и ясную»: «искусство есть постижение мира иными, нерассудочными путями».

И эти поиски осуществлялись не только средствами поэтического языка младших символистов начала века, но и путем своеобразного философского анализа, выраженного не в традиционных формах академической рассудительности, а в виде напряженного, гибкого, личного размышления, включавшего и интуицию в историко-культурные ассоциации широчайшего диапазона - от древнего Востока, античности, отцов церкви раннего средневековья до новейших европейских философов.

И Вяч. Иванов (1866 - 1949) и А. Белый (1880 - 1934) выделялись даже в этой области блестящей плеяде поэтов и мыслителей глубиной философского анализа, блеском эрудиции, высочайшей отточенностью стиха. Данный сборник дает все основания для подобного вывода.

Философия русского символизма занимает особое место и, добавим - весьма почетное место в истории европейского символизма, в котором философские измерения были сильны изначально. Есть все основания рассматривать Андрея Белого не только как поэта и прозаика, автора «Котика Летаева» и «Петербурга», но и как одного из виднейших русских философов двадцатого века.

В историко-философской литературе русского Зарубежья этот вопрос поднимался, правда, очень бегло. Так, С. А. Левицкий писал, что «в философских статьях Белого попадаются вдохновенные отрывки, блестящие формулировки, показывающие, что Белый обладал несомненной философской интуицией. Белый с начала века стал выступать в качестве теоретика символизма (затем эта роль перешла к более дисциплинированному Вячеславу Иванову)». Характерно, что эта оценка содержится в специальном разделе - «А. Белый как философ», где философские идеи русского символиста рассматриваются так же, как и в других разделах «Очерков» идеи «профессиональных» философов С. и Е. Трубецких, Н. Лосского, С. Франка, Н. Бердяева, Л. Шестова.

И А. Белый, и Вяч. Иванов наиболее научно в своих сочинениях выразили сущность символизации, раскрыли ее природу не только как средства поэтической выразительности, но и как формы философского проникновения в глубины бытия. Они доказывали, что символизация дает художнику возможность проникнуть в глубь явлений. Обращение к символам представляет собой принципиально новую по сравнению с традициями реалистического воспроизведения действительности, в том числе и по сравнению с психологическим анализом, форму постижения мира. Традиционный психологический анализ, получивший свое высшее развитие в литературе XIX века, в особенности в русской литературе, при всей своей глубине и значительности, все же не давал, по мысли А. Белого, возможности проникновения за пределы сознания. Но ведь далеко не все в мире, в том числе и в поведении человека, поддается рационалистическому осмыслению. Конечно, предпосылки выхода за рамки и рационализма, и традиционного психологизма складывались и в предыдущие столетия. Но лишь в двадцатом веке символизации, как новый метод обобщения, позволила вскрыть общечеловеческие начала, проявляющиеся в конкретной форме. А. Белый напоминает о выражении Ш. Бодлера, что мир - «лес, полный символов».

Философский смысл символизма А. Белого и Вяч. Иванова постигается в историко-философском контексте, с учетом идей тех западных и отечественных мыслителей, которые были восприняты прямо или косвенно русскими символистами.

Андрей Белый пишет о «примате творчества над познанием», подчеркивает значение понятия ценности как основного и в философии, и в искусстве. Смысл ценности, по Белому, в том, что она есть «данность плюс долженствование». Соединение этих двух составляющих дано в творчестве. При этом искусство претворяет образы жизни в образы ценностей, религия же реализует эти образы в жизни. Так утверждается неразрывная связь философии, искусства символизма, религии. Поэтому в 1909 году в работе «Эмблематика смысла» Белый уже характеризует символизм не просто как направление в искусстве, а прежде всего как мировоззрение, особое религиозное исследование. При этом понимание смысла как данное в индивидуальном переживании единство формы и содержания позволяет превратить теорию символизма в новое религиозно-философское учение. С. А. Левицкий справедливо замечает, что «мистический символизм», в духе которого творили Блок, Белый и Иванов, получил ... философские формулировки. Белый отграничивается здесь от чисто эстетического символизма Брю-сова, Бальмонта и вообще от «декадентов».

Москвич А. Белый не всегда и не во всем был единомышленником петербужца Вяч. Иванова, который был сторонником «ознаменовательной» тенденции в символизме. Разделяя отчасти тенденции мистического анархизма Г. Чулкова, Вяч. Иванов оставался мыслителем, склонным к традиционным религиозно-мистическим исканиям.

Не только поэзия, но и философия Вяч. Иванова и А. Белого была тесно связана с духовными поисками русских поэтов и мыслителей. Прямыми родоначальниками русского символизма Вяч. Иванов называет Ф. И. Тютчева и Вл. Соловьева, считая западное влияние «поверхностным». Нельзя считать простой случайностью то, что русские символисты поставили положение Вл. Соловьева о «теургии» в центр своих философских исканий. Менее всего хотели видеть они в символизме только очередную умозрительную систему. Творчеством жизни должен быть символизм, на «практику жизни», по словам А. Белого, должен он быть нацелен.

В эстетике русского символизма укрепляется этическое начало: тема искусства как «служения» (А. Блок), тема «преображения» человека (А. Белый), тема «мистического анархизма» (Вяч. Иванов). Многие философские идеи русских символистов, в том числе и А. Белого, и Вяч. Иванова, могут быть уяснены в контексте не только западноевропейской (Шопенгауэр, Ницше), но и современной им русской философской мысли. Антиреалистическая тенденция, которая своеобразно и в разной степени проявлялась у символистов, была тесно связана с идеями, которые в России активно развивал Лев Шестов, автор таких работ, как «Достоевский и Ницше» (философская трагедия) (1908 г.) и «Апофеоз беспочвенности» (1905 г.). По Шестову, искусство по своему самому существу не может быть ни выражением, ни объектом логического анализа. У художника не бывает «идей», подчеркивал Шестов, иронически заключая слово «идеи» в кавычки. Задача искусства, полагал он, бороться «против регламентации и норматизации, порвать цепи, тяготеющие над рвущимся к свободе человеческим умом», вырвать человека из «железной необходимости». В сочинениях Шестова немало метких суждений о недопустимости фетишизировать рациональные подходы к духовной жизни, молитвенно воспринимать любой освященный научный тезис. Шестов поставил под сомнение традиционную научно-философскую номенклатуру и классификацию. Большая или меньшая научность отдельных учений - чистейшая фикция. «Неужели и теперь, когда все так ясно осознали бессилие разума, имеет смысл считаться с его потребностями», спрашивал он. Термины, понятия, законы должны быть устранены из нашего сознания, они носят «нежелательный» оттенок отчетливости и определенности. Логика, создающая иллюзию точного и прочного знания, должна быть отвергнута. Шестов провозглашал близкую символистам мысль о совпадении философии и искусства. «Философия, - пишет он, - с логикой не должна иметь ничего общего», философия - есть искусство, стремление прорваться сквозь логическую цепь умозаключений и вынести человека в безбрежное море фантазии. Шестов, утверждая бессмысленность внешнего бытия, как бы реабилитирует запредельные сферы, обосновывает право философии и искусства обращаться к теме смерти. Но для этого следовало поставить под сомнение традиционные философские направления. Самый крайний позитивист (а для Шестова позитивизм - это почти материализм) не отличается от идеалиста в главном. Спор идеализма с позитивизмом и далее с материализмом, по Шестову, есть только спор о словах, в сущности они согласны между собой. Корённой порок всех философских систем - в их безотчетном служении разуму, науке. Но ее претензии лишают человека истинного простора, ограничивают его горизонт. Так, наука запрещает людям бояться смерти, требуя трезвого к ней отношения в духе позитивизма и утилитаризма. Чтобы преодолеть эти узкие взгляды, необходимо разрешить людям думать о смерти, не стыдиться своего страха перед адом и чертями. Первую мировую войну философ воспринял как прямое подтверждение его идей о хаосе, бездне внешнего мира. Наука, логика не смогли предотвратить бессмысленного уничтожения людьми друг друга. Вяч. Иванов и А. Белый были связаны и с другими явлениями русской философско-общественной мысли.

Решительное неприятие буржуазности как бездуховности, как торжествующей посредственности, мещанства в их различных формах породило и такое своеобразное явление в русской философской мысли, как «мистический анархизм». Его основы были разработаны известным поэтом и деятелем символизма, непременным участником богоискательских собраний Георгием Чулковым. Он принимает идеи «традиционного» политического анархизма, освобождающего человека от внешних обязательных норм - государственных и социальных. Чулков соглашается и с идеями философского анархизма, учения о безвластии в более глубоком смысле, освобождающего человека от моральных и религиозных норм. В своей книге «О мистическом анархизме» Чулков называет наиболее ярким представителем такого философского анархизма Фридриха Ницше. Но наряду с этими видами анархизма он выдвигает еще одну его форму - анархизм мистический, как совокупность душевных переживаний, основанных на иррациональном опыте, как «последнее освобождение личности», «утверждение ее в абсолюте». Это, по Чулкову, утверждение прав личности, абсолютно не скованной ни в социальной, ни в духовной сфере ничем.

Андрей Белый по многим вопросам расходился с Г. Чулковым, подчас резко критиковал теоретика «мистического анархизма». Однако Андрея Белого привлекала одна грань «мистического анархизма» - ненависть ко всякому механическому началу.

Но мистический анархизм был глубоко противоречив. Вполне обоснованное отрицание бескрылого реализма, пассивного приспособления к условиям, требование духовной свободы подчас сочеталось с элементами такого индивидуализма, который мог вести к отрицанию гуманистических ценностей. Эти элементы не принимались Андреем Белым, но их опасность безусловно содержится в мистическом анархизме. И наиболее чуткие современники уловили ее. Так, Иванов-Разумник писал: «Не только к „мещанину", но и ко всякому „человеку" их обращение, их скука». «Быть с людьми - какое бремя», - восклицает часто Ф. Сологуб. «Я не умею жить с людьми», - признается 3. Гиппиус. «Я людям чужд», - повторяет не один раз Мережковский... Холодность, негорение, бездейственность, бесплодность - неизбежный удел самообожествленного «я». Об этом же писал и поэт-символист Александр Блок в статье «Русские денди». «... Пожирающее пламя затеплилось когда-то от искры малой части байроновской души», оно существовало в творчестве Э. По, Бодлера, Уайльда, «в нем был великий соблазн антимещанства», оно подпалило кое-что на пустошах «Прогрессивности», «Гуманности», «Полезности», но, как подчеркивал Блок, «оно перекинулось за недозволенную черту». Вот эту-то «недозволенную черту» не переступили ни Андрей Белый, ни сам А. Блок, ни Н. Бердяев. Слишком велики были их связи с отечественной историей, с российской почвой, с духовной жизнью народа. Это и позволило им предчувствовать великие катаклизмы и катастрофы века. Образно говоря, стены «башни» Вячеслава Иванова не отгородили их от истории, они, в отличие от многих своих современников, слышали и слушали «гул истории».

Андрей Белый, философ, воспринимал мир, в том числе и сферу духовной культуры, во всей ее полноте, не подчиняя реальную действительность искусственным умозаключениям и умозрительным конструкциям. Будучи и в теории, и в художественной практике, как автор романов, поэм, стихотворений, убежденным сторонником символизма, он в то же время признавал и существование других способов художественного выражения. Так, А. Белый полагал, что реализм является одной из двух наряду с символизмом главных линий в истории мирового искусства. Символизм и реализм, писал он, два методологических приема в искусстве. В философии мгновения оба метода совпадают... Эта точка совпадения реализма и символизма есть основа всякого творчества: здесь реализм переходит в символизм. И обратно. Примером такого совпадения Белый считал творчество Чехова, утверждая, что оно, являясь по природе реалистическим, вместе с тем стало подножием русского символизма.

Символизм А. Белого, при всей его внешней абстрактности, отрешенности от конкретных условий, казалось бы, совершенный антипод традиционного реалистического способа воссоздания мира, на деле был не однозначен. Он опирался на познание мира в его конкретных формах, но являлся лишь высшей ступенью этого постижения мира, более обобщенной, более углубленной, способной к очищению от малозначащего, внешнего, поверхностного.

Символизм - не отрыв от реального мира, а способ превращения «хаоса» в «космос», т. е. выдвижение на первый план творческого организующего начала, поднимающегося над потолком бессвязных явлений и чувственных впечатлений. Эта рационализирующая установка в особенности ярко проявилась в философской и художественной деятельности А. Белого.

Интересны суждения Федора Степуна - соратника русских философов и поэтов-символистов - о мировоззрении А. Белого. В одно и то же время он «ощущался существом, пребывающим не на земле, а в каких-то иных пространствах, безднах и пучинах», «обменявшим корни на крылья», и он же был «внимательнейшим наблюдателем с очень зоркими глазами и точной памятью», «наблюдавшим за эмпирией жизни».

Таким образом, философское творчество Вяч. Иванова и Андрея Белого можно рассматривать как составную и чрезвычайно ценную часть всей духовной жизни первой половины XX века.

Русская философия пронизывали и другие сферы художественной культуры, в том числе и изобразительные искусства.

В основе всех этих поисков лежало стремление проникнуть в духовный смысл, национальный характер, неповторимость отдельных страниц земного бытия. Это был далеко не всегда логически осмысленный, но тем более сильный интуитивный протест против наступления все уравнивающей машинной цивилизации, стремление спасти, запечатлеть уходящую красоту мира в предчувствии ее гибели.

Некоторые из этих художников смогли теоретически сформулировать смысл своих поисков. Так, М. Добужинский прямо писал о «решительном разрыве с многими прежними основами культуры»... На наших глазах, продолжал он, с необычайной остротой духовные начала столкнулись с проявлением механизации и материалистичности. В этих словах отчетливо слышатся отзвуки идей К. Леонтьева, В. Соловьева, Н. Бердяева. Русские художники «серебряного века» были тесно связаны с философией своего времени - и общими идейными исканиями, да и личной близостью. В этом смысле чрезвычайно характерно творчество М. Нестерова - одного из самых значительных художников первой половины XX века. Ему принадлежит картина «Философы» (портрет С. Н. Булгакова и П. А. Флоренского), написанная в 1917 году, полная действительно философского смысла. Чуткие наблюдатели, писавшие об этой картине, уловили ее глубочайший смысл, сущность, отнюдь не сводящуюся к простому воспроизведению двух человек, бредущих по лесной дороге и мирно беседующих между собой.

...Разговаривают философы. Один - готовый принять священнический сан и стать отцом Сергием (Булгаков), и другой - уже принявший его - отец Павел (Флоренский).

Исследовательница творчества Булгакова, монахиня Елена точно подметила, что «по замыслу художника это был не только портрет двух друзей, но и духовное видение эпохи, оба лица ... выражали ... одно и то же постижение, но по-разному:

в лице Сергея Николаевича виден глубокий трагизм и волевое напряжение; облик отца Павла преисполнен мира, радости, победного преодоления».

Подробную характеристику глубинного смысла «Философов» дал в своих мемуарах театровед С. Дурылин. Тот, кто в подряснике, писал он, идет, опустив голову, - это ученый, проштудировавший Канта, изучивший Лобачевского, это человек обостренной мысли, изощренный в гносеологическом анализе... Он бесконечно одинок в замкнутом кругу своей мысли. Тот, кто идет рядом с ним, продолжает мемуарист, накинув пальто на плечи, - человек иного темперамента, иного жизненного склада. У него темперамент сердца, преданного неустанным волнениям «проклятых вопросов» о смысле бытия, о сущности религии, о судьбе Родины...

Вывод Дурылина точен: «Гениальность художника состоит в интуитивном озарении, позволившем выбрать для портрета именно тех философов, чья судьба отразила трагическую суть самобытной русской мысли».

Но что же позволило художнику Нестерову так проникнуть в глубины мысли, почувствовать духовную высоту этих идущих людей? Фигуры и лес за ними слились на картине в одно - это Россия лета 1917 года, время кануна. Только близость художника к этим философам и позволила так решить художественную задачу.

Н. Бердяев обращается к истории искусств для развития философских идей. Соотношение реального мира и творчества художника волновали Бердяева еще в начале века, т. е. в период великих открытий в естествознании, подлинной революции в физике (самопроизвольное радиоактивное излучение, Рентгеновы лучи, открытие сложной структуры атома). Происходили постепенные изменения и в технике (становление авиации, автомобиля, военная техника). Бердяев непосредственно не писал об этих открытиях, но дух их интуитивно почувствовал. Он прямо писал о крушении прежних натуралистических эволюционных представлений о познанном мире. Самонадеянному прошлому веку пришел конец, и философия и искусство, по Бердяеву, должны выявить эту катастрофичность бытия.

В своей поразительно точной и глубокой статье «Пикассо» Бердяев первым сказал о новом видении мира. Передавал свои впечатления о картинах щукинской галереи и сопоставлял Гогена и Пикассо, философски делая точные выводы. Мир Гогена, бежавшего от европейской цивилизации на Таити, - это «последняя радость природной жизни, красота все еще воплощенного... мира, упоенность природной солнечностью». Мир Пикассо: «Весь предметный мир расшатывается в своих основах. Совершается как бы таинственное распластывание космоса». Кубист Пикассо, по Бердяеву, «гениальный выразитель разложения, распластывания, распыления физического, телесного, воплощенного мира». Все аналитически разлагается и расчленяется.

Могли ли быть написаны эти строки в конце прошлого века? Они могли появиться только как осознание необратимых перемен в мире вещей, объектов и соответственно в мире духа.

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!