Принцип ценности. Катарсис

16 Окт 2014 | Автор: | Комментариев нет »

Множество важных проблем возникает при рассмотрении субъективной стороны эстетического отношения, при переходе от рассмотрения видимого к анализу места в этом отношении видящего, т.е. субъекта, человека. Освоение человеком окружающего мира предполагает не только познавательный, но особого рода эмоционально окрашенный подход к окружающей действительности, при котором ее явления непосредственно соотносятся с чувствами и стремлениями индивида. Действительность рассматривается через призму ее ценности для человека.

Долгое время в отечественной философии советского времени имело место предвзятое отношение к проблеме ценностей, которая нередко рассматривалась как лжепроблема, как плод идеалистических спекуляций. В 60-е годы после ряда содержательных дискуссий по проблеме ценностей, аксиологический принцип в философии и в эстетике, в частности, обрел права гражданства (см. работы М.С. Кагана, Л.Н. Столовича, Н. Чавчавадзе). В эстетике был преодолен узкий гносеологизм, стремление рассматривать красоту и искусство только как вид знания (подобно тому, как в 30-е годы была преодолена вульгарная социология – рассмотрение искусства только как средства общественной борьбы). Теперь уже никто не сомневался в значении ценностного подхода; спор шел лишь о том, в чем его суть, как отделить его от утилитаристского, прагматического влияния на вещи.

Следует ли считать ценностью все, что нужно человеку для жизни? Здесь неизбежно возникает другой вопрос: а что нужно человеку для жизни? Человек, как известно, сыт не хлебом единым, т.е. ему нужно удовлетворение не только элементарных, животных, но и высших, духовных потребностей. Высшие стимулы поведения и есть ценности. Ценностное отношение не совпадает с утилитарным. Утилитарная оценка (суждение типа «Этот предмет мне полезен») и отнесение к ценности («Этот предмет мне дорог») – два различных подхода к действительности, подчас связанных, а порой резко противостоящих друг другу. Нам бывают дороги совершенно бесполезные вещи, наши поступки нередко диктуются не утилитарными соображениями.

Специфически человеческое начало находит форму своего воплощения именно в идее ценности. Исторически были выработаны общечеловеческие ценности, а также ценности, принадлежащие социальной группе, нации и т.д.; существуют ценности сугубо личные. Важная ценностная категория – понятие родного. Родной дом, родной язык, родной ландшафт, родная культура сливаются в слове «родина». Пространство для самореализации, среда, в которой человек формируется, приобретает самобытность в семье, нации, придающее чувство уверенности и безопасности – все это родина, которая становится предпосылкой освоения мира и осознания его устойчивости, когда отсутствует конфронтация народов, а познание других стран, иных ценностей способствует осознанию и, в конечном счете, творчеству собственной родины. Последнее особенно важно: диалоги, дискуссии в сфере ценностей порождают новые ценностные подходы к собственному ценностному миру; но не только это, а также сверхценностную идею человечества как единого целого с единой средой обитания.

Эмоции являются необходимым компонентом ценностного отношения: оно всегда эмоционально. Радость, любование, восхищение, благоговение – вот спектр чувств, возникающих при этом. Высшее из них – благоговение перед святыней, которая всегда сопутствует человеку. Эту потребность удовлетворяет прежде всего религия. Но не только она. Благоговейное отношение к ценностям закладывается в человека в детстве, его впитывают с молоком матери, усваивают вместе с родной речью, как и основы морали. Святыня затрагивает человек лично, вызывает нечто вроде моральной ответственности, высветляет чувства.

Высшая форма ценностной эмоции – катарсис, просветление чувств, очищение от «скверны». Обычно термин «катарсис» ассоциируется с «Поэтикой» Аристотеля и его теорией трагедии. Между тем в античной философии проблема катарсиса стояла еще до Аристотеля и гораздо шире, чем в «Поэтике». В литературе – А.Ф. Лосев – отмечается: «...необходимо прежде всего указать на многозначность термина «катарсис», что явилось основой различных его трактовок в истории эстетики. Действительно, этот термин употреблялся в античной литературе и в эстетическом, и в психологическом, и в этическом, и даже в религиозном значении. Эта многозначность не случайна, она является отличительной чертой античной эстетики. Катарсис, или очищение, о котором учит античная эстетика, не есть нечто только эстетическое, он относится и к морали, и к психологии, то есть ко всему человеку в целом».

Вопрос о катарсисе ставился предельно широко уже у Платона; он называл очищением и благоразумие, и справедливость, и мужество. Сам Аристотель выводил катарсис не только за рамки трагедии, но и за пределы эстетики: «...энтузиастическому возбуждению подвержены некоторые люди, впадающие в него, как мы видим, под влиянием религиозных песнопений, когда эти песнопения действуют возбуждающим образом на душу и приносят как бы исцеление и очищение... Все такие люди получают некое очищение и облегчение, связанное с удовольствием...»

Почему же категория катарсиса, разрабатывавшаяся в античной философии, в новое время исчезла со страниц теоретических трактатов? Неужели был потерян интерес к ценностной эмоции? Наоборот, он вырос. Целый спектр этических, эстетических и сугубо аксиологических категорий растворили в себе то, что было содержанием емкого древнего слова «катарсис».

Взять, к примеру, наиболее простую из всех категорий – веру. Кант различал три вида веры – прагматическую, доктринальную и моральную. Прагматической он называл веру человека в свою правоту в том или ином отдельном случае. Цена такой веры невысока. Нередко человек говорит о чем-либо с такой уверенностью, что кажется, будто у него нет никаких сомнений в своей правоте. Но пари приводит его в замешательство, и оказывается, что уверенности его хватает лишь на один дукат, им он решается рисковать, а при ставке в десять дукатов готов признать, что может быть, ошибается. К доктринальной вере Кант относил прежде всего учение о бытии Бога. Доктринальная вера крепка, отмечал он, но все же затруднения, встречающиеся при размышлениях, иногда могут заронить сомнение.

Совершенно иной характер носит моральная вера, где вопрос об истинности суждений даже не возникает. «...эту веру ничто не может поколебать, - заявлял философ в «Критике чистого разума», - так как этим были бы ниспровергнуты сами мои нравственные принципы, от которых я не могу отказаться, не став в своих собственных глазах достойным презрения». Это, по сути дела, вера не в Бога, а в человека. Такую веру может и должен принять любой атеист; она дает моральное удовлетворение, рождает ценностную эмоцию – катарсис.

Вера – важный элемент ценностного сознания, она выступает мотивом, стимулом, ориентиром деятельности человека. Вера рождает надежду. Можно ли надежду считать философской категорией? В наших философских справочниках такого термина нет, а жаль: надежда в ее подлинно научном содержании – категория философии, обращенная в будущее. Человек связывает свои надежды на мирную жизнь и ее изменение к лучшему с личным благом, с устранением социальной несправедливости и созданием подлинного единения между народами. Надежда – светлый луч, освещающий человеку его жизненный путь. Декадентство тем и отличается от классики, что лишает человека надежды. У Ф. Кафки есть образ, характеризующий, по его мнению, ситуацию современного человека, – крушение в туннеле, катастрофа во мраке без надежды на спасение. Любая, самая мрачная классическая трагедия оставляет луч надежды, вселяет веру в ценности, просветляет чувства. Эту надежду мы видим либо в поведении героев (пусть они терпят крах, но, то доброе и прекрасное, во имя чего они погибли, просветляет душу, выступает как образец), либо в том, что остается после них. Чаще всего это – дети, которым принадлежит будущее.

Еще одно важное понятие аксиологии – любовь. Именно здесь проблема ценности обретает конкретную, ощутимую форму. Любовь – это ценность плюс данность. В любви реализуется представление о ценности. Покажи, как и кого (что) ты любишь, и я скажу тебе, что ты за человек.

Подобно тому, как есть разные уровни веры, существуют и разные уровни любви. Эгоистическая любовь служит потреблению. Примитивный ее вариант: я люблю черную икру и за пиршественным столом стараюсь поглотить ее в возможно большем количестве. Коллекционер любит объект собирательства и фанатически стремится к обладанию им. Обладания, а не взаимности ищет и эгоистически влюбленный. Эгоистична любовь матери, подавляющей волю своего ребенка и уродующая его своей любовью. Такая потребительская, эгоистичная любовь превращается подчас в свою противоположность. Ценностный уровень ее невысок.

Высокая любовь – самоотдача, преодоление эгоизма. «Истинная сущность любви, - писал Гегель, - состоит в том, чтобы отказать от сознания самого себя, забыть себя в другом «я» и, однако, в этом исчезновении и забвении впервые обрести самого себя и обладать собою». Человек нуждается в «другом я», в противостоянии его не отрицающем, а, наоборот, способствующем его самоутверждению и самораскрытию.

Как ни парадоксально, но эгоизм несет гибель личностному началу. Утверждая, по видимости, свою персону, эгоист на деле губит ее, выдвигая на первый план животное и житейское в ущерб духовному. Подлинное самоутверждение человека состоит в обуздании эгоизма, в том, чтобы утвердить себя в другом. Смысл любви – создание нового человека. Это следует понимать и в прямом смысле – как продолжение человеческого рода, и в переносном – как рождение нового духовного облика. Любовь должна стать творчеством, продуктивным взаимодействием двух равновеликих величин. Только тогда она способна принести катарсис, просветление чувств.

Эстетическое переживание как разновидность ценностной эмоции всегда в какой-то мере катарсис. Красота воспринимается не умозрительно, а эмоционально. Как мы убедимся далее, существует сугубо интеллектуальная, сверхчувственная красота, но и ее нужно пережить, иначе вы окажетесь за пределами ее воздействия. «Светлая радость, похожая на то, какою наполняет нас присутствие милого для нас существа. Мы бескорыстно любим прекрасное...» – так характеризовал восприятие красоты Н.Г. Чернышевский. Если человек относится к объекту только умозрительно, значит, он еще не приобщился к красоте. Конечно, интеллект активно включен в эстетическую деятельность, переживание может приходить через понимание (и наоборот), но главное состоит в возникновении яркой своеобразной «очищающей» эмоции.

Немецкий литературный критик В. Беньямин ввел в эстетику заимствованное из медицины и теософии понятие «аура» (в переводе с латинского – «дуновение», «сияние»). С давних времен врачи использовали это слово, говоря о состоянии больного перед приступом падучей. В мистических учениях аура – нимб, окружающий лик святого. Беньямин обозначил этим термином неповторимость эстетического переживания и возникающую при этом дистанцию. Поясняя понятие ауры, он определял его как «неповторимое явление далекого, как бы близко оно ни было». Отдыхая в полдень в тени ветвей, я любуюсь ими, как бы отодвигая их от себя. Повторить такой миг невозможно. Аналогичное явление имеет место в общении с подлинным произведением искусства, особенно изобразительного. Испытываемое мною переживание возможно только «здесь и теперь», когда я стою перед картиной. В другой раз оно будет другим.

Беньямин, однако, утверждает, что в эпоху технического репродуцирования произведение искусства теряет свою ауру, ибо исчезает однократность переживания: фотографию, кинофильм можно смотреть, а роман читать бесчисленное множество раз; пропадает и дистанция, ибо разрушается традиция, в рамках которой только и возможно ритуальное отношение к искусству; все нивелируется. Беньямин видел в этом прогрессивный процесс: исчезновение ауры дает возможность рационализировать искусство, в чем он видел преимущество.

Это место в рассуждениях Беньямина вызвало справедливые возражения. Действительно убрать дистанцию в эстетическом переживании (в частности, вырвать его из традиции) невозможно: эстетическое всегда будет взглядом «со стороны»; даже используя предмет, я могу им любоваться. Невозможно добиться и полного дублирования эстетического переживания, в том числе и того, когда речь идет о многократно воспроизведенном произведении. Сколько бы раз вы ни читали «Войну и мир», вычитываете каждый раз что-то новое. Красота каждый раз является нам заново. В привычном облике обнаруживаются новые черты. Извинительным моментом, объясняющим ошибку Беньямина, является то, что пафос его рассуждений был направлен против фашистского искусства, одурманивавшего массы, подавлявшего интеллект и разжигавшего низменные инстинкты. Один из критиков Беньямина упрекнул его в том, что он не различает ауру и псевдоауру, подлинное сияние и ложный блеск.

Не все то золото, что блестит. Самый трудный вопрос аксиологии – как отличить подлинные ценности от мнимых. Он труден, впрочем, только в теоретическом отношении. В жизни мы без труда отличаем добро от зла, не давая дефиниций тому и другому. Работает здесь критерий здравого смысла, который с очевидностью выводит все «на чистую воду», делает очевидным то, что зло есть зло, даже если все злы, а добро есть добро, даже если никто не добр. И подлинная ценность есть то, что служит добру и человеку, хотя рациональное определение ее всегда затруднительно и потому порождает множество споров.

Ценностная эмоция всегда положительна. Это – сфера человеческого, гуманного. Ценностей со знаком «минус» не бывает. Конечно, иной индивидуальный (или групповой) «плюс» может обернуться «минусом» для других людей, для человечества. Тогда мы говорим о ложной ценностной ориентации. Если она социально опасна, ее носителей изолируют, перевоспитывают, старясь привить человеку человечность.

Все величины в теории ценностей имеют знак «плюс». Однако как соотносится это утверждение с диалектикой, с ее единством противоположностей? В теории ценностей сама противоположность положительна. Диалектическое мышление всюду обнаруживает противоречия, но стороны противоречия не обязательно носят взаимоисключающий характер. Логика наряду с контрадикторными (взаимоисключающими) противоположностями признает и контрарные (сосуществующие). Диалектика любви сводит воедино двух любящих, каждый из которых не отрицает, а дополняет другого; это – пример положительной противоположности.

Зло, ложь, уродство существуют за пределами ценностного мира. Только их преодоление может вызвать катарсис. Эта мысль особенно важна для эстетики, для современных споров относительно безобразного. К ним мы еще вернемся, а пока лишь решительно заявим: прекрасное – ценность, безобразное не является ценностной категорией. Лишь превратившись в красоту, безобразное становится объектом эстетического наслаждения; для этого нужен особый характер объекта, либо особый угол зрения.

Безобразное само по себе не способно породить ауру: мы не приглядываемся к нему, не фиксируем его оттенки. Положительной противоположностью красоты является не безобразное, а другая красота, положительной противоположностью добра – не зло, а другое добро. «Лучшее – враг хорошего». У этой французской поговорки есть еще и скрытый смысл. Лев Толстой видел в ней эквивалент русской: «От добра, добра не ищут». Действительно, разве у хорошего может быть враг? Отыскивая лучшее, можно утратить хорошее. Поговорка содержит не только иронию, но и философскую проблему.

Дело в том, что степени сравнения не в ладах с ценностным миром. Сравнивать можно степень полезности, а не степень ценности. Можно сконструировать лучшую машину, но добрее доброго человека стать нельзя. Что лучше – «Герой нашего времени» или «Мертвые души»? «Папа Иннокентий X» Веласкеса или «Венера перед зеркалом» Тициана? Полотно Веласкеса стоит столько-то тысяч долларов, а Тициана столько-то (оба эти полотна были проданы из Эрмитажа за границу). Но стоимость и ценность – разные понятия (в немецком языке они выражаются одним словом «Wert», русский язык позволяет их различать). Стоимость – понятие политэкономии, оно определяет цену; ценность – понятие аксиологии – к цене отношения не имеет, у ценности нет цены. Ценностное отношение одушевляет предмет. Мертвая вещь вдруг оживает, обнаруживает в себе нечто иное по сравнению с тем, что содержит материал этой вещи. Я пишу эти слова авторучкой, цена которой 2 рубля. Но вот мне показывают перо, которым была подписана капитуляция фашистской Германии; ему нет цены, как нет цены у пролитой крови.

Оценка в аксиологии кончается с отнесением к сфере ценностей. «Иерархия» и «ценность» – понятия трудно совместимые. И все же иерархия ценностей существует.

 

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!