П. Я. Чаадаев о судьбах России

9 Мар 2015 | Автор: | Комментариев нет »

Петр Яковлевич Чаадаев (1794 - 1856) - человек особого склада, сложной судьбы, ни на кого не похожий в русской, да и мировой истории.

Первая жизнь - молодой Чаадаев - студент, танцор, юный офицер, вернувшийся с полей Отечественной войны 1812 года, увешанный наградами - орденом Святой Анны 4-го класса и Железным Крестом, который давали за личную храбрость. «Гвардейские батальоны под Кульмом ходили в штыки», - пишет очевидец-.В их рядах был и Петр Чаадаев.

Вторая жизнь - отставной офицер, замкнутый путешественник по Европе и московский философ, литератор, независимый и многими непонятый человек.

Третья жизнь началась после кончины в 1856 году, когда вокруг имени философа скрещивались шпаги. Идеи Чаадаева продолжают и западники, и славянофилы, и религиозные мыслители, и революционеры. Только в последние годы они стали доступными отечественному читателю, переведены с французского на русский.

Чаадаев масштабом своей личности поколебал многие традиционные представления об исторических пропорциях. Как правило, современники недооценивают даже великих людей, живущих рядом с ними, и только посмертно воздают им должное. «Большое видится на расстоянии», - писал поэт.

Но Чаадаев выбивался из общего ряда. Не на расстоянии, а вблизи современники почувствовали, осознали величие, значительность этого человека. Свидетельство тому - исторические роли, которые «примеряли» к Чаадаеву. Так, Пушкин писал о том, что в Риме он, Чаадаев, был бы Брут, в Афинах - Пе-рикл. Н. Сазонов писал, что Чаадаев - это явление, он принадлежал к породе героев - «в Риме при Диоклитиане он был бы мучеником, при Иване Грозном он назывался бы Адаше-вым, при Петре Великом - Яковом Долгоруким». Исторические герои, реформаторы, мученики, оставшиеся в памяти поколений, - в этом ряду и Чаадаев.

Был ли в истории философии мыслитель, о котором было бы написано столько стихов, как о Чаадаеве? С полным основанием можно сказать - нет. Если собрать все, что писали русские поэты о нем, то возникнет настоящая поэтическая энциклопедия. Это и Пушкин, для которого Чаадаев стал во многом прототипом Евгения Онегина: «Второй Чаадаев, мой Онегин». К нему, к Чаадаеву, обращено знаменитое послание: «Товарищ, верь: взойдет она // Звезда пленительного счастья...» Именно Чаадаева Пушкин сравнивал с античными героями, относился к нему с большим почтением. А ведь разница между ними была всего четыре года. Но юный Чаадаев, герой Отечественной войны, побывавший и в кровавых битвах, и в триумфальном марше российских войск в Париже, казался лицеисту Пушкину человеком, за плечами которого целая жизнь. Этот опыт, холодный ум и склонность к сомнению отрезвляли пылкие вольнолюбивые порывы Пушкина. Чаадаев в ту пору видел дальше и оценивал мир трезвее, без иллюзий. В тридцатые же годы и Пушкин смог поколебать многие иллюзии и заблуждения Чаадаева, взглянуть на русскую историю во всей ее многогранности.

Мы сможем понять внутренний мир Петра Чаадаева - а он формировался, как и у всех людей, в юности, - если обратимся к среде, в которой складывался этот мир. Рано став сиротой Петр воспитывался в семье самого видного историка и публициста екатерининских времен - М. М. Щербатова. В этом доме - одном из лучших московских салонов - Чаадаев приобщился к основам мировой культуры - к пятнадцати годам свободно владел английским и немецким языками, а французский стал вторым родным языком. Можно заметить, что все основные сочинения и письма зрелого Чаадаева были написаны по-французски и некоторые из них лишь недавно переведены на русский. В четырнадцать же лет - возраст нынешнего восьмиклассника - Чаадаев стал студентом Московского университета, а в восемнадцать - офицером русской армии, сражавшейся против наполеоновского нашествия. Юный студент знакомится с философскими системами Локка и Декарта, Фихте и Шеллинга, собирает коллекцию книг древних и современных авторов. Пройдут годы, и великий Шеллинг, как писал Чаадаеву один из его друзей, «вами.бредит, ловит везде русских и жадно расспрашивает о вас». Консул в Мюнхене И. С. Гагарин сообщал, что немецкий философ считал Чаадаева «самым умным из известных русских». Особую роль в становлении молодого Петра Чаадаева сыграли не только книги немецких философов/не только лекции профессоров А. Мерзлякова и И. Буле, но и круг друзей и единомышленников. Именно этот дружеский круг и создавал духовную атмосферу - сплав интеллекта, мечтаний, юношеского веселья. Среди друзей юности Чаадаева - Никита Муравьев, Сергей Трубецкой, Николай Тургенев, Иван Якушкин, Артамон Муравьев, Александр Грибоедов. Пройдет полтора десятка лет, и люди эти, потомки знаменитых дворянских фамилий, выведут мятежные полки на Сенатскую площадь, пойдут в казематы Петропавловской крепости, на виселицу, в сибирскую ссылку, а автор «Горя от ума» - поэт, дипломат, мыслитель - погибнет в далекой Персии, защищая интересы России. Но каждый из них оставил частицу своей натуры, искру внутреннего огня в душе Чаадаева, пережившего своих друзей.

Еще во время похода в Европу - на обратном пути в Россию - Чаадаев вступил в Кракове в масонскую ложу, а уже в Петербурге становится заметным членом - мастером в масонской ложе «Соединенных друзей». Среди других членов ложи мы видим таких разных людей, как будущие декабристы Пестель и Муравьев, будущий шеф жандармов Бенкендорф, будущий автор «Горя от ума» Грибоедов.

Блестящая воинская карьера Чаадаева таинственно оборвалась на крутом ее взлете. Самому молодому адъютанту командира гвардейского корпуса ротмистру Петру Чаадаеву было предложено стать флигель-адъютантом самого императора Александра Первого. А в декабре 1820 года он подает в отставку, о причинах которой так никто и не знает до сих пор. На вопрос, почему он ушел, Чаадаев ответил: «Стало быть, мне так надо было».

Дальнейшая жизнь, после путешествия по Европе - это жизнь без собственной семьи и своего дома - у гостеприимных друзей и непрерывный труд.

Чаадаев, вернувшийся из Западной Европы, «застал в России, как замечал Герцен, другое общество и другой тон. Как молод я ни был, но я помню, как наглядно высшее общество пало и стало грязнее, раболепнее с воцарением Николая».

Духовной основой этого эфемерного грандиозного здания всеобщего умиротворения явилось суждение шефа жандармов Бенкендорфа: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается его будущего, то оно выше всего, что только может представить себе самое смелое воображение: вот, мой друг, точка зрения, с которой русская история должна быть рассматриваема и писана».

Шеф жандармов предписывал всем историкам и литераторам, как нужно изображать историю, а ведомство, ему подчиненное, уже следило за тем, чтобы это предписание не нарушалось ни в одной книге, статье, пьесе.

И вот этой-то официальной картине мира и был брошен вызов в «Философическом письме» Чаадаева. Точно и образно о нем сказал Александр Герцен: «Письмо Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь, тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре или о том, что его не будет, - все равно надобно было проснуться».

Одним из первых, если не первым в России, Петр Чаадаев подошел к оценке места России в мире, ее настоящего и будущего не с узких, местнических, а с позиций глобальных, всемирных.

Раскинувшись между двух великих делений мира, писал он, между Востоком и Западом, опираясь одним концом на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы - воображение и разум и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара.

Но все это в возможности, в потенции, все в скрытом состоянии и не реализовано до конца. Реальность же такова, с болью и горечью говорит мыслитель, что «мы никогда не шли об руку с прочими народами, мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку иу нас нет традиций ни того, ни другого». Чаадаев говорит о вневременности России, т. е. о том, что, «стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода». Россия как бы предоставлена сама себе, она выключена из общемирового исторического процесса. Провидение, говорит мыслитель, как будто совсем не занималось нашей судьбой, предоставило нас всецело самим себе.

Одним из первых в мировой философии - задолго до создания теории относительности - русский философ понял, что время - это не чистая пустая длительность, одинаковая для всех. Нет, историческое время течет по-разному в разных условиях. «Все времена мы создаем себе сами», - писал Петр Чаадаев. То есть оно, это время, зависит от нашей человеческой деятельности. Время может лететь и может тянуться. Это проникновение в сущность исторического времени и позволило Чаадаеву поставить невыносимо горький диагноз родной своей стране. Мы так странно движемся во времени, заключает Чаадаев, что по мере движения вперед пережитое пропадает для нас безвозвратно... Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и будущего, среди плоского застоя... Какой точный и беспощадный диагноз! Разве мы не пытались после Октября семнадцатого года забыть прошлое, отринуть российскую историю как «проклятое прошлое»? Этот урок не пошел впрок. И разве после августа девяносто первого не пытаемся снова забыть прошлое - все семьдесят пять лет послеоктябрьского существования? В этом беспамятстве есть что-то ущербное, какая-то недоразвитость. И вновь читаем Чаадаева: «Мы растем, но не созреваем, движемся вперед, но по кривой линии, которая не ведет к цели».

Чаадаев с безоглядной, поразившей современников смелостью сказал об отставании России, об отсталости экономической и политической, социальной и культурной. Более того, - о рабстве, которое, в отличие от Древнего Рима или современной ему Америки, охватило не отдельную группу населения, а все общество, все - снизу доверху. И разъело душу страны, развратило всех и каждого. Рабство - не только бесправие и покорность низших, но и произвол и деспотизм верхов.

Было бы непростительным упрощением приписывать Чаадаеву, как это часто, к сожалению, случалось, стремление преобразовать Россию на западный манер, обратить ее в католичество, механически перенести^ Россию, подобно тому, как садовник пересаживает цветы, европейскую цивилизацию, образ жизни, парламенты и конституции.

Русский мыслитель понимал всю бессмысленность таких замыслов, и этому пониманию могут поучиться многие наши современники. «Вестернизация» России невозможна в конце двадцатого века, так же как она была невозможной и в веке девятнадцатом. Никакие заимствования или политические революции, никакие социальные перевороты не приведут к желаемому результату. Сближение России с Западом, по Чаадаеву, может осуществиться лишь на одной общей христианской основе. Православие должно реформироваться. Но не в сторону католичества должно произойти его обновление. Просто религиозная вера в России должна стать живой, жизненной, действенной, она должна пробуждать энергию, стремление к образованию, просвещению всего народа, к обновлению всех форм жизни. Плод христианства, писал Чаадаев, для нас не созревал; мы должны от начала повторить на себе все воспитание человеческого рода. Поэтому, заключает мыслитель, нам незачем бежать за другими, нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое, выйти из лжи... Только тогда «мы пойдем вперед и пойдем скорее других».

«Я не научился любить свою Родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с закрытыми устами... Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его», - писал философ. Чаадаев тем самым определял масштаб своего патриотизма, и понимание его было недоступно людям, полагавшим, что патриотизм состоит в безотчетном восхвалении всего «своего» и неприятии всего «чужого». При таком примитивном подходе любая критика пороков в своем отечестве воспринималась как «антипатриотизм»и «предательство». То, что простительно литераторам с их эмоциональным восприятием мира, было недопустимым у политиков и теоретиков. Отвечая им, Чаадаев точно определял мерки своего истинного патриотизма. В «Апологии сумасшедшего» он писал, что «может быть, преувеличением было опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина».

Незадолго до смерти Чаадаев снова и снова возвращается к главной теме своей философии истории - к судьбе России. И вновь он отвергает убаюкивающие, самовозвеличивающие рассуждения о «самой счастливой и самой могущественной стране».

Нет, тысячу раз нет, не так мы в молодости любили нашу Родину, говорил он. Мы хотели ее благоденствия, мы желали ей хороших учреждений, но мы не считали ее ни самой могущественной, ни самой счастливой страной в мире... Нам и на мысль не приходило, чтобы Россия олицетворяла собой некий отвлеченный принцип, заключающий в себе конечное решение социального вопроса ... чтобы на ней лежала миссия вобрать в себя все славянские народности и этим путем совершить обновление рода человеческого... Но все эти исторические пороки российской истории Чаадаев не считал вечным и безнадежным злом. В сочинениях, написанных после первого письма, он выразил свои надежды на преображение России. Оно произойдет, когда народ России «проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить».

То есть жестокая национальная самокритика, отважным выразителем которой выступил Чаадаев, не была актом безнадежности, основанием для отчаяния.

Чаадаев одним из первых в России - да и не только в России - разрабатывал философию истории. Он считал, что история - ключ к пониманию народов, их судьбы, что наука накопила достаточно фактов - нужно их осмыслить. Простой, как он говорил, «хронологизм» и «фактособирательство» здесь не помогут.

Необходимо осмыслить прошлое России для того, чтобы оценить не только ее современное состояние, но и будущее. Это прошлое предстало под пером Чаадаева в его первом «Философическом письме» трагичным, почти беспросветным. Нужна была безоглядная отвага, не меньшая чем в Бородинском бою, чтобы, сгустив краски, заставить людей очнуться, сбросить мишуру самообольщения, самолюбования. Россия предстала под его пером пространством на обочине истории. Весь мир перестраивался заново, писал философ, а у нас ничего не созидалось; мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы. Новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас, печально замечает Чаадаев. Причина же этой вековой отсталости - приверженность к дряхлым византийским древностям, отчуждение от западного мира, неподвижность православия по отношению с энергичным и организованным католицизмом.

Россия оказалась как бы вне культурного пространства, она не принадлежит Западу с его прогрессом, но она столь же чужда нехристианскому Востоку. В результате: «Сначала - дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, - такова реальная история нашей юности».

Русский народ предстает под пером Чаадаева не богоизбранным, не богоносным (таких вообще не существует!), а бого-оставленным, самой судьбой отброшенным на обочину истории. Только приобщение к подлинному современному христианству, а не к застывшей византийской традиции выведет Россию на путь мировой цивилизации. Религия, по Чаадаеву, основа культуры и нравственности. Но это были рассуждения не богослова, а философа и историка. При всем значении, которое он придавал религии, она рассматривалась им как сила, влияющая на общество, культуру, нравственность, поведение людей, а не как самоцель.

Петр Яковлевич полагал, что преимущества исторической молодости России в конечном счете принесут плоды. Великие идеи свободы, просвещения, разума, говорил он, «найдут у нас более удобную почву для своего осуществления, чем где-либо, потому что не встретят ... ни закоренелых предрассудков, ни старых привычек, ни упорной рутины». Поэтому первое преимущество, которым обладает-Россия, - это «девственность, нетронутость национального самосознания в отличие от Запада, имеющего не только тысячелетний духовный опыт, но и тяжелый груз привычек, предрассудков, догм.

Второе же преимущество Росси тоже определяется ее молодостью. Она не замкнута, открыта, свободна для восприятия любого опыта и любой культуры, ее ничто не стесняет. Чаадаев пророчески предвидит, что «Россия призвана к необъятному умственному делу ... дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе». Дальнейшая история нашего отечества показала, что его взлеты и падения, трагические страницы и великие достояния напряженно изучались и воспринимались всем миром. И высоты духа - русское Возрождение начала XX века, завоевания литературы, балета, музыки, театра, обогатившие всю мировую культуру. И попытки создания общества социальной справедливости в разоренной войнами и революциями стране ценой неимоверных жертв. Обо всем этом мы думаем, читая Чаадаева, и понимаем, что история России продолжается и ее великий и горький опыт ценен не только для Европы, но прежде всего для нее самой. И опыт этот говорит, что народ сам творит свою судьбу. Чаадаев и это предвидел. Он писал одному из своих друзей: «В нас есть, на мой взгляд, изумительная странность. Мы сваливаем всю вину на правительство. Правительство делает свое дело, только и всего, давайте делать свое».

Еще одно преимущество России, дающее надежду на ее будущее, заключено в особенностях православия. При всем отрицательном к нему отношении Чаадаев понимал, что высоко ценимый им католицизм, с его активностью и успехами в делах земных, все же запятнал себя ужасами инквизиции и лицемерием иезуитов. Православие же, с его аскетизмом, духовностью, еще сохранило черты первоначального христианства.

Все это давало Чаадаеву проблеск надежды на будущее возрождение России.

...Сенатор Татищев, получив пятнадцатый номер «Телескопа», сразу же написал министру просвещения Уварову, что произведение Чаадаева - это филиппика, возбуждающая негодование и отвращение. Сам факт его публикации он расценил как не только богохульство автора против святой православной церкви, но и как свидетельство о вероятном существовании «политической секты в Москве». Татищев предлагал выдать Чаадаева церкви на расправу. Министр же Уваров сразу доложил императору, что статья Чаадаева «предосудительная в религиозном и политическом отношении». На донесении особой комиссии «собственною его величества рукою» было начертано: «Чаадаева продолжать считать умалишенным и как за таковым иметь медико-полицейский надзор». Журнал «Телескоп», поместивший «Философическое письмо», был запрещен, редактор - видный ученый и критик Н. Надеждин - выслан из Москвы, цензор - ректор Московского университета - отстранен от должности.

Таков был сценарий официальной расправы, и он сохранился на долгие, долгие годы... «Клеветник», «доморощенный философ с Басманной» - таковы были основные клише патриотов-добровольцев.

Примечательно и по-своему поучительно для понимания многих последующих событий и ситуаций такое психологическое явление - критиками, причем злыми и несправедливыми критиками, Чаадаева выступили и талантливые литераторы - современники. Это и Николай Языков, когда-то любимый поэт декабристов, написал уже в сороковых годах программное стихотворение «К ненашим», где от имени «наших» обличал всех, кто осмеливался увидеть в России черты отсталости и говорил о необходимости прогрессивных изменений. Досталось всем: и историку Грановскому - «сладкоречивый книжник, оракул юношей-невежд», и Герцену - «поклонник темных книг и слов», и, конечно, Чаадаеву - «жалкий старик, торжественный изменник, надменный клеветник». И все вместе: «Умолкнет ваша злость пустая, замрет неверный ваш язык». Потому что: «Не любо вам святое дело и слава нашей старины».

Не довольствуясь этим. Языков через две недели пишет стихотворное обличение «К Чаадаеву», где Петр Яковлевич обвиняется в том, что «лобызает туфлю пап», что «Вполне чужда тебе Россия // , Твоя родимая страна!» Другой талантливый поэт, герой войны 1812 года, Денис Давыдов в «Современной песне» представил Чаадаева одним из гротескных персонажей, населявших московские гостиные. Эти «мошки да букашки», все эти либералы, противники деспотизма и сторонники равенства, паркетные шаркуны, пустые болтливые ничтожества отвратительны ему, Давыдову, помнящему громы войны, когда «Был век бурный, дивный век // Громкий, величавый». Поэта можно понять. Но как объяснить поразительное смешение взгляда, когда среди этих «насекомых» изображен Петр Чаадаев - «Старых барынь духовник // Маленький аббатик»?

Петр Чаадаев, такой же герой Отечественной войны, человек несгибаемого мужества не только на поле боя, но - что не легче - ив жизни мирной. Бурные выпады поэтов встретили дружное осуждение лучших людей России. Не только Герцена, Некрасова, Белинского, Дельвига, но и близких Языкову людей, таких как славянофил Аксаков, поэтесса К. Павлова. И только П. Чаадаев остался невозмутим, прочитав «Современную песню», он отметил в альманахе несколько строф и написал на полях: «Это - я». Философ знал, на что идет, был готов на все - на злобные выпады, на разочарование друзей, на поэтические преувеличения. Он был убежден в своей правоте и поэтому не боялся уточнять и даже исправлять некоторые из своих суждений. Только один современник Чаадаева смог достаточно и поддержать философа, и возразить ему. Это был Пушкин - гений поэзии и великий русский мыслитель, чей могучий интеллект нам еще предстоит понять и оценить должным образом.

Пушкин, следуя мудрости античного философа, полагавшего, что «Платон мне друг, а истина дороже», смог сказать своему другу Петру Чаадаеву всю правду о его письме - и одобрение, и решительное опровержение. Так же как и Чаадаев, поэт оскорблен неуважением к человеку, его достоинству, которое господствует в России. Так же как Чаадаев, восстает он против подавления справедливости и истины вокруг себя.Я презираю это, говорит Пушкин. Но тут же клянется честью, «что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю». И он отвергает суждения Чаадаева о ничтожестве отечественной истории. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству..., вопрошает он, как, неужели все это не история? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история!.. А Александр, который привел нас в Париж? Пушкин напоминает о том, что сама христианская цивилизация, в том числе и католическая Европа, были спасены Россией, ее мученичеством, ее противостоянием монгольскому нашествию. Это были горькие, но правдивые слова друга, и Чаадаев так и оценил их.

И все же не исторические, не католические заблуждения Чаадаева оставили неизгладимый след в душах поколения. «Выстрел в ночи», как назвал Герцен первое «Философическое письмо», напомнило людям тридцатых годов, что идеи декабристов живы. Не способы их борьбы, не восстание 14 декабря - их осудил Чаадаев, - а идеи протеста против крепостнического рабства, против абсолютной власти монарха, против подавления личности - эти идеи оказались живы. И нужна была безоглядная смелость, чтобы открыто сказать о них. Это был поистине акт национальной самооценки, продиктованный искренней, непоказной любовью к России.

От «Философических писем» Чаадаева идут нити и к западникам, и к славянофилам. Рассказывая об этой борьбе западников со славянофилами, Герцен писал: «И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно». Иначе говоря, и те и другие, эти враги-друзья по-разному думали об одном - судьбе России, о благе ее. Исследователь трудов Чаадаева Б. Н. Тарасов точно заметил, что он, будучи внутренне таким «двуглавым орлом», вобрал в свое творчество разнородные вопросы, волновавшие и славянофилов, и западников.

Действительно, Запад должен научить активности, внешней деятельности, Восток - духовной сосредоточенности. Как совместить эти противоположности? Они всю жизнь мучили философа, были основой его душевного конфликта. С самим собой, с друзьями из обоих лагерей, с окружающим миром.

Чаадаев продолжил путь, по которому впоследствии пошли Владимир Соловьев и его последователи - Николай Бердяев, Павел Флоренский и многие другие. Это поиск единства веры и разума, науки, философии, религии. Горделивая наука, писал Чаадаев, должна наконец признать, что она так высоко поднялась благодаря строгой дисциплине, незыблемости принципов... страстному исканию истины, которые она нашла в учении Христа. При этом «веру» Чаадаев понимал достаточно широко, он считал ее необходимой формой познания, противостоящей бесплодному скептицизму, отрицающему все и вся, особенно то, что не дано в непосредственном созерцании.

Но глубокая приверженность Чаадаева религии не была традиционной. «Моя религиозность не совсем совпадает с религией богословов. Это та религия, которая скрыта в умах, а не та, которая у всех на языке...»

Настоящим последним аккордом долгих поисков истины явились слова, сказанные Петром Чаадаевым в послании Александру Тургеневу. Мы призваны, писал он, обучить Европу бесконечному множеству вещей, которых ей не понять без этого... Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы. Таким будет логический результат нашего долгого одиночества; все великое приходило из пустыни...

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!