Консервативная утопия и реалистические пророчества К. Н. Леонтьева

9 Мар 2015 | Автор: | Комментариев нет »

К. Н. Леонтьев (1831 - 1891) - выдающийся русский мыслитель последней трети XIX века, давший глубокий анализ процессов социального, национального, культурного развития России, Европы, стран Востока.

К. Н. Леонтьев родился в помещичьей семье. Окончил медицинский факультет Московского университета и с дипломом врача участвовал в Крымской войне, затем служил в Нижегородской губернии. С 1868 .года К. Леонтьев находился на службе в Министерстве иностранных дел, выполнял обязанности российского консула во многих греческих городах, принадлежавших в тот период Турции, (Андрианополь, Эпир, Салоники).

Пребывание в городах юго-восточной Европы дало К. Ле-онтьеву значительный запас впечатлений и наблюдений над жизнью турок, греков, болгар, обогатило его пониманием сложных проблем истории и современного состояния острых балканских противоречий.

Служба К. Леонтьева была прервана в результате его принципиального расхождения с Министерством иностранных дел в понимании восточного вопроса и тактики взаимоотношений с различными этническими группами европейской Турции. Официальная позиция Министерства в значительной мере определялась славянофильской установкой, согласно которой Россия должна ориентироваться исключительно на болгар в их противодействии греческой церкви и греческим влияниям. Именно на славянское единство рассчитывало царское правительство в своих далеко идущих внешнеполитических амбициях. К. Леонтьев же, именно во время службы на Балканах, пришел к выводу, чтоболгары ориентируются на Австрию, на европейский Запад, в то время как греки, и в особенности их церковь, сохраняют традиции византизма, в следовании которому Леонтьев видел единственную реальную альтернативу буржуазно-либеральному, «среднеевропейскому» развитию.

Материал, накопленный за период десятилетней консульской службы, послужил основой для выводов и публикаций К. Леонтьева во все последующие годы жизни.

Выйдя в отставку, К. Леонтьев год прожил в одном из монастырей Афона, не был принят греческими священнослужителями в монашество и в 1874 году вернулся в Россию. Дальнейшая жизнь К. Леонтьева складывалась таким образом: не имея возможности заниматься постоянной государственной службой и профессиональным литературным трудом (его попытки деятельности в обоих направлениях окончились неудачей), он занимается журнальной работой. Публикует ряд статей не только в либерально-монархическом «Русском вестнике» М. Каткова, но и в самых одиозных реакционных шовинистических изданиях - газете «Гражданин» князя Мещерского и в «Варшавском дневнике». В 1887 г. Леонтьев окончательно порывает со всякой служебной деятельностью, под именем Климента постригается в монахи и живет до своей кончины в 1891 году в монастыре «Оптина Пустынь».

К. Леонтьев далеко не сразу пришел "к идеям, запечатленным в «Византизме и славянстве», главной его работе, вобравшей в себя и жизненный опыт мыслителя, и его предчувствия накануне XX столетия.  ,

Начало 60-х годов захватило и его стремлением к либеральным реформам. «Это был какой-то рассвет, какая-то умственная весна... все мы сочувствовали этому либеральному движению», - писал он. Оторванный дипломатической службой на многие годы от родной страны, К. Леонтьев, вернувшись в Россию, «не узнал» ее. Его привычный мир дворянских усадеб, дворянской культуры рушился на главах. На авансцену общественной жизни вышли новые, глубоко чуждые ему по духу, по образу жизни и образу мысли люди - адвокаты, предприниматели, журналисты, торговые посредники, тяготевшие к обычным среднеевропейским буржуазным меркам. Всю свою глубокую привязанность к привычному укладу, ностальгию по старым временам, Леонтьев переплавляет в осознанную ненависть к буржуазности. К. Леонтьев не принимал любых признаков буржуазного прогресса не только в теории, но и на практике, в чертах повседневной жизни России, быстро изменявшей свой традиционный облик под влиянием растущих и крепнущих капиталистических отношений. Такая позиция мыслителя еще и еще раз подтверждала неуклонную особенность русской философской мысли - единство идей и действий, философских размышлений и жизненной практики, неприязнь к отвлеченностям. К. Леонтьев, в отличие от многих своих современников, в том числе и убежденных демократов, живших иллюзорной надеждой, что Россия минует капитализм, видел реальности жизни. Вернувшись в Россию после многолетнего пребывания на Балканах и на Востоке, Леонтьев увидел в Петербурге и Москве те стороны жизни, которые ему «тошны и гнусны» - мужиков, утративших черты «смирения и покорности», разоренные и опустелые дворянские усадьбы, бесцветные фигуры адвокатов, судей, «железные пути», насмешки над соблюдением постов. Все это он иронически характеризует как «благодетельный прогресс».

«Византизм и славянство» - самая крупная работа К. Ле-онтьева, где сформулированы основные постулаты его социальной философии. Она была написана в 1873 году в Царьграде (Константинополе) и на о. Халки, где Леонтьев жил некоторое время после своей отставки с поста консула. Леонтьев, глубоко изучавший межнациональные и межрелигиозные отношения на Балканах и в Европейской Турции, пришел к выводу, что Россия должна опираться в своей политике в этом регионе не на болгар, а на греков. Он изучил во время своего пребывания в Афонском монастыре традиции православного монашества, во многом сохранившего идеологию и практику византизма, как государственной и церковной системы. К. Леонтьев пришел к выводу, что именно греческая церковь, прямая наследница византизма, вправе претендовать на доминирующее положение на Балканах в противовес созданной с разрешения турецкого султана и проклятой вселенским патриархом болгарской церкви.

Один из активных славянофилов 60 - 70-х годов - Иван Аксаков, в целом оценивая «Византизм и славянство» как умную, остроумную и оригинальную работу, решительно не согласился со многими суждениями ее автора. Во-первых, с тем, что Леонтьев отнесся к христианству не как «к вечной и несомненной истине откровения», а как к обыкновенному историческому явлению. Во-вторых, отверг он проповедь необходимости юридических перегородок, привилегий сословий, полагая, что достаточно ограничиться одним имущественным неравенством. Все эти возражения лидера славянофилов Леонтьев оценил как проявление западной буржуазности.

Круг московских славянофилов не принял полностью идей К. Леонтьева, в особенности его суждений о том, что на Балканах славяне для России опасны, а греки - «естественные союзники».

Возражая им, Леонтьев говорил: «Я часто думал также, если бы Хомякова или Киреевских... поднять из гроба и спросить у них по совести, что лучше: слияние русских с южными и неизбежная при этом утрата последней культурной оригинальности, отделяющей нас от Запада, или союз, сближение, смешение даже с турками, тибетцами, индусами какими-нибудь, чтобы создать что-либо свое, особое... - то все прежние славянофилы предпочли бы этих азиатцев - славянам».

Леонтьев вводит понятие исторического времени, своеобразной меры жизни, которая отпущена не только для всего живого - растения, животного, человека, но также для целых видов, пород и наконец - отдельных наций.

Жизнь народов выступает в трех основных формах - культуры, народности и, наконец, государства. Народное творчество во всех его проявлениях неизмеримо продолжительнее, чем существование самого народа. Элементы Евклида, римское право, рисунки Рафаэля, монологи «Гамлета» - по существу вечны, пока существовавшая культура не исчезла полностью. Менее продолжительно, чем культура, существование самих народов как этнографических единиц. Наименьшей продолжительностью отличается существование государств.

К. Леонтьев осуществляет обзор когда-либо существовавших в истории государств, исчезнувших со временем, и приходит к выводу, что ни одно из них не переживало более 12 веков.

При всей искусственности некоторых построений Леонтьева в них содержатся тонкие наблюдения, свидетельствующие о глубоком проникновении в особенности исторического развития различных государств. К. Леонтьев так же, как и Данилевский, свободен от всякой европоцентристской узости, характерной для многих современных ему историков.

Ядром философской концепции К. Леонтьев явилась его концепция трехстадийного развития, которую он разрабатывал в духе органицизма, характерного для русской философской мысли середины и второй половины XIX века. В «Визан-тизме и славянстве» идея эта выражена наиболее полно.

Прежде всего К. Леонтьев выясняет значение термина «развитие».

-...Что означает слово «развитие»? -спрашивает Леонтьев.

Говорят: «развитие ума, науки, развивающийся народ, развитие человека, развитие грамотности, законы исторического, дальнейшее развитие наших учреждений...». Но при этом слово «развитие» употребляется для обозначения разнородных процессов или состояний. Развитый человек в смысле ученый, начитанный, образованный. Но ученый и развитый не одно и то же. Фауст - развитый. А Вагнер у Гете - ученый, но не развитый. Развитие грамотности в народе - неверно. Надо - распространение.

Распространение грамотности, распространение пьянства, холеры, благонравия, трезвости, бережливости, железных путей: все эти явления есть нечто однородное, общее, простое. Идея развития перенесена в историческую область из точных наук, процесс развития сложный, нередко противоположный процессу распространения.

Процесс развития взят из органической жизни и значит: постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, постепенная индивидуализация, обособление от окружающего мира и от сходных родственных организмов, явлений. Это постепенный ход от бесцветности, простоты к оригинальности и сложности.

Высшая точка развития в органических явлениях есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним единством. Чем сложнее картина, тем более она индивидуали-зированна, сильнее, влиятельнее. Законы развития и падения государств подобны жизни, болезни и смерти людей, болезнь может протекать по-разному, но смерть всех равняет. Падения государств в общих чертах однородны не только с законами органического мира, но и вообще с законами возникновения, существования и гибели всего того сущего, что нам доступно. Леонтьев, будучи врачом, подробно описывает, как после смерти постепенно исчезают мягкие ткани, потом кости и все растворяется, смешивается.

Итак, что мы бы ни взяли - больное или цветущее тело, сложный и единый организм, замечает К. Леонтьев, - разложению и смерти организма и уничтожению процесса предшествуют явления: упрощение составных частей, уменьшение числа признаков, ослабление единства, силы и вместе с тем смешение. Все постепенно понижается, мешается, сливается, а потом распадается и гибнет. Переходя в нечто общее, не для себя существующее.

Этот триединый процесс (простота, сложность, вторичное смесительное упрощение) свойственно всему существующему в пространстве и времени - и небесным телам, и характерам человеческим. Он проявляется в ходе развития искусств, школ живописи, музыкальных и архитектурных стилей, в философских системах, в истории религии, в жизни племен, государственных организмов и целых культурных миров.

Примеры: планеты а) расплавленное тело; б) цветущая сложность - обитаемая, пестрая; в) вторичное упрощение - остывшее или расплавленное тело. В истории искусств: а) циклопические постройки, конусообразные постройки этрусскрв (могильники), избы русских крестьян, дорический ордер и т. д., эпические песни первобытных, музыка диких, первоначальная иконопись, лубок; б) период цветущей сложности: Парфенон, соборы Страсбурский, Реймсский, Миланский, Римский, Софокл, Шекспир, Данте, Байрон, Рафаэль; в период смещения, переход во вторичное упрощение, упадка - все здания переходныхэпох, романский стиль, все утилитарные постройки - казармы, училища, железнодорожные станции. Безличный всеобщий реализм есть вторичное смесительное упрощение.

В^истории философии то же: 1) первобытная простота - простые изречения народной мудрости, простые начальные системы (Фалес); 2) цветущая сложность - Сократ, Платон, стоики, эпикурейцы - Пифагор, Спиноза, Лейбниц, Декарт, Кант, Фихте, Гегель, Шеллинг; 3) вторичное упрощение, переход в совершенно иное: эклектика, безличные рассуждения.

Материализм, по Леонтьеву, бесспорно система, однако самая простая, так как ничего нет проще сказать, что все вещество и нет ни Бога, ни духа, ни бессмертия души, ибо мы этого не видим и не трогаем руками. Это вторичное упрощение философии доступно не только образованным юношам, но «даже парижским работникам и трактирным лакеям». Тому же закону подчинены и государственные организмы и целые культуры мира. И у них очень ясны эти три периода:-

1) первичной простоты; 2) цветущей сложности; 3) вторичного смесительного упрощения".

Опасность потери своего лица, господства упрощения Леонтьев увидел и в российской жизни. Он искал пути сохранения неповторимого своеобразия России. Именно поэтому он и обратился к византизму.

Примером цветущей сложности, в отличие от упрощенной европейской посредственности, и выступает, по Леонтьеву, византизм, то есть традиции средневекового государства, с его твердой императорской властью, господством православия. Именно под влиянием Византии и произошла в Х веке христианизация Руси, так называемое «крещение Руси».

Термин византизм - многозначен. По крайней мере, два основных значения содержит в себе этот термин.

Во-первых, византизм в 70-х г. XIX века был синонимом охранительных начал, исключавших какие-либо социальные изменения в обществе, тем более построение принципиально новых моделей общественной структуры.

Во-вторых, Византизм как идеальная модель государственного, церковного и культурного устройства общества и византизм как реальная характеристика современного общественного строя России у Леонтьева далеко не совпадают между собой.

«Россия, - пишет К. Леонтьев, -мир, не нашедший еще себе своеобразного стиля культурной государственности». Ви-зантизм - это лишь идеал, он для России «должен быть самый высший, самый широкий и смелый, самый идеальный, так сказать, из всех возможных идеалов».

Каково же содержание и значение этого идеала?

К. Леонтьев трактует вопрос следующим образом: «Византийский дух, византийские начала и влияния как сложная ткань нервной системы, пронизывает насквозь весь великорусский общественный организм». Разъясняя этот исходный тезис, К. Леонтьев показывает, что сила наша, дисциплина, история просвещения, поэзия, одним словом, все живое у нас сопряжено с монархией нашей, освященной православием... Византизм в государстве, отмечает он, означает самодержавие. В религии - христианство, отличающееся от западных церквей, от ересей и расколов. В нравственном мире византизм характеризуется как отрицание значения отдельной человеческой личности и идеи единого человечества.

Помимо выявления типовых черт византийской идеальной модели организации социальной и духовной жизни, К. Леонтьев обращается и к исторической аргументации. Он полагает, что только византизм позволил сплотить в единое целое, в «одно тело полудикую Русь». Византизм дал силы Руси перенести «татарский погром» и долгое данничество. Именно он дал силы в «борьбе с Польшей, со шведами, с Францией и с Турцией».

Особое значение для Леонтьева имело то обстоятельство, что под знаменем византизма Россия будет способна выдержать натиск «интернациональной Европы».

В понимании путей развития России К. Леонтьев существенно отличается от предшественников.

П. Я. Чаадаев, например, видел в византизме главную причину невероятной отсталости России, ее застоя, ее отчуждения от Запада. Византийское наследие рассматривалось им как величайшее зло, своеобразной роковой жребий России. Без его преодоления Россия не сможет вырваться из плена неподвижности и стать вровень со странами Запада, с достижениями мировой цивилизации.

Точно так же и славянофилы, осуждавшие культуру, общественную жизнь западного мира, идеализировавшие допетровскую Русь, все же не обратились к византизму как основе русской самобытности и культуры.

Леонтьев стремится раскрыть историческое место России в мире, ее предназначение. Россия, по Леонтьеву, не просто государство Россия - это целый мир особой жизни особой государственности.

Великую миссию России в сфере культуры Леонтьев видел в том, что Россия призвана создать новую культуру. Представление о ней у мыслителя было достаточно расплывчатым и неопределенным. Но совершенно четко прослеживается одна - генеральная черта этой новой культуры - противостояние «отходящей цивилизации романо-германской Европы». Ненавистная Леонтьеву европейская цивилизация представлялась ему, по меткому замечанию В. Соловьева, «не в своем западном подлиннике, а только в неполном русском и карикатурном греко-славянском переводе». Поэтому «новая культура», противостоящая Западу, характеризовалась главным образом своими отрицательными характеристиками - в ней должно быть то, чего нет в культуре западной. Она не должна знать влияние западных церквей, равенства, идеи единства человечества.

Логика оценки современной общественной и культурно-религиозной мысли приводила К. Леонтьева к признанию особой роли России.

В понимании византизма сказывалась не знающая границ бескомпромиссность Леонтьева. Если «старые славянофилы», мыслители сороковых годов, предлагали ради укрепления антизападных начал перенести столицу Российской империи из бюрократически-немецкого Петербурга, этого «окна в Европу», в Москву - исконную русскую столицу, то Леонтьев идет гораздо дальше - до Царьграда (Константинополя).

Традиционные для панславизма проблемы - утверждение российского влияния в Царьграде - принимают у К. Леонтьева совершенно особую окраску. Одна из главных идей русского мыслителя - противодействие среднеевропейской усредненно-сти. Леонтьев примиряет с Западом лишь сохранение традиций «благородной христианской классической Европы», но его пугает призрак «грубой и неверующей рабочей республики», путь к которой прокладывает ненавистный ему новый индустриальный строй, демократические формы правления.

Русская власть на Босфоре, по мнению Леонтьева; носит не частное, не национальное, а вселенское значение. Это должен быть оплот, сохраняющий традиции византийской дисциплины против разлагающего влияния европейского либерализма. В воззрениях Леонтьева противоречиво оплетались широкий, недоступный большинству его современников, взгляд на мировой исторический процесс, свободный от европоцент-ризма, с консервативным отрицанием любых форм прогресса в сфере общественной жизни. Глубокое патриотическое чувство с резкой критикой современной ему политики правящих кругов России. Порицая многие стороны этой политики, в особенности внешней политики, Леонтьев с горечью пишет о том, что «самих себя, Россию, власти, наши гражданские порядки, наши нравы, мы (со времен Гоголя) неумолкаемо и омерзительно браним. Мы разучились хвалить, мы превзошли всех в желчном и болезненном самоуничтожении».

Особые надежды мыслитель возлагал на народы Востока, ближнего и дальнего, не затронутые «порчей» буржуазного развития в экономике.

Следует отметить, что консерватизм и последовательный национализм К. Леонтьева были лишены расистского аспекта. Близость народов он не выводил из кровного родства, более того, со всей присущей ему решительностью и последовательностью, он отвергает рассуждения о «чистоте крови» и «чистоте расы».

«Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? - спрашивал К. Леонтьев. - За что его любить? За кровь? Но кровь ведь, с одной стороны, ни у кого не .чистая, и Бог знает, какую иногда кровь любишь, полагая, что любишь свою, близкую? - И что такое чистая кровь? - бесплодие духовное! Все великие нации очень смешенной крови... Любить племя за племя - натяжка и ложь. Другое дело, если племя, родственное нам, хоть в чем-нибудь согласно с нашими особыми целями, с нашими коренными чувствами».

Эти суждения русского мыслителя были тем более знаменательны, что они существенно отличались от нараставших на Западе тенденций к чисто расистским концепциям.

К. Леонтьев, таким образом, далек от безоглядного, в значительной мере основанного на своеобразной мифологии, панславизма. Русскому мыслителю чужды какие-то иллюзии в этом вопросе. Его анализ славянской проблемы являет собой пример трезвого, реалистического анализа, имевшего для русской общественной мысли весьма существенное значение. Как известно, иллюзионизм, подмена реальной картины социального бытия мечтаниями, эмоциональными суждениями были характерны для многих направлений русской общественной мысли.

Наиболее трезвые и последовательные ее представители вели борьбу против интеллектуальной маниловщины, против всех форм самоуспокоения, создания мира иллюзорных, «удобных» представлений о социальных процессах. Наиболее последовательную борьбу против этого иллюзионизма, имевшего свои предпосылки, вел Чернышевский и философы его школы - Добролюбов и Писарев. Можно заметить, что, будучи субъективно враждебен кругу их идей, К. Леонтьев по объективному смыслу своего анализа многих  (далеко от всех!) социальных процессов и отношений находился в русле этой борьбы с позиции реализма против иллюзионизма.

С позиций трезвого анализа действительности К. Леонтьев все рассуждения социальных реформаторов о земном благоденствии, о царстве «всеобщей человеческой правды» на земле считал вздорными и невозможными.

К. Леонтьев парадоксально сочетал консервативно-романтический утопизм с реалистическим пониманием глубинных социальных проблем. В отличие не только от большинства мыслителей его круга, но и либеральных и народнических авторов, он выдвигает рабочий вопрос как один из коренных вопросов современности.

«Рабочий вопрос - вот тот вопрос, на котором мы должны опередить Европу, показать ей пример», - пишет он. Такая постановка вопроса свидетельствует о глубине и прозорливости К. Леонтьева как социального мыслителя.

Обращение к рабочему вопросу было поиском альтернатив как застывшему дворянству традиционализму, так и западным социалистическим идеям "и программам.

К. Леонтьев полагал, что монархическая власть и церковь должны «перехватить» инициативу в решении современной задачи «примирения труда и капитала». Не социалисты, не буржуазные либералы, а российская монархия и православие, способны обеспечить решение рабочего вопроса. «Пусть то, что на Западе значит разрушение, - у славян будет творческим созиданием». Тем самым К. Леонтьев стремился предотвратить новую пугачевщину.

Идеология Леонтьева далеко не однозначна. Его консервативные концепции содержали в себе определенные конструктивные начала, они предполагали возможность социальных преобразований.

Социальная сущность основных воззрений К. Леонтьева - это последовательная и талантливо выраженная дворянская, аристократическая реакция на перспективы буржуазного развития Европы и либерализации России. Не для того, патетически восклицал Леонтьев, Моисей всходил на Синай, эллины строили Акрополь, римляне вели пунические войны, апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали, чтобы французский, немецкий или русский буржуа благодушествовал на развалинах этого прошлого величия.

Необходимо остановить это наступление буржуазности и равенства во что бы то ни стало. И возрождение Царьграда - Византии, восстановление Софии как православного храма на месте мечети должны послужить этому, стать бастионом православия.

Леонтьев прибегает и к такому аргументу: именно в Западной Европе в дни Парижской коммуны совершилось варварское разрушение зданий, памятников искусства, библиотек. Поэтому только Россия и может противостоять «демократической революции, бунтам рабочих, атеизму». Более того, Леонтьев предрекает аграрно-рабочей идее на практике «новую форму феодализма, закрепощения лиц внутренне принудительным общинам». Чтобы стать во главе человечества, Россия должна «сорваться с европейских рельсов», сохранить самобытность, а это требует сильной власти, противостоящей анархии. Это классический романтизм, идеализирующий прошлое ради предотвращения будущего. Но эта романтическая направленность сочеталась у Леонтьева с реалистическими взглядами на многие стороны общественных отношений, в том числе противоречия в политике и культуре. При всей консервативной и антидемократической направленности идей К. Леонтьева, он с большим интересом, а подчас, как это ни парадоксально, с глубоким сочувствием относился к сочинениям А. И Герцена, которые сопровождали его всю сознательную жизнь, в том числе и в афонской монашеской келье.

В предсмертных письмах к В. Соловьеву он писал, что «со стороны исторической и внешне жизненной эстетики я чувствовал себя несравненно ближе к Герцену, чем к настоящим славянофилам». При этом Леонтьев подчеркивал, что ненавидел Герцена «Колокола», но восхищался Герценом, «который издевался над буржуазностью и прозой новейшей Европы».

Таким образом, сложное и противоречивое социально-философское творчество К. Леонтьева являет собой один из «ликов России», оно вписывается как неотъемлемый компонент в сложную систему напряженных поисков путей развития России, попыток предвидения ее будущего. Не случайно поэтому русская социально-философская мысль начала XX века так часто обращалась к идеям этого глубокого мыслителя.

Философов двадцатого века привлекало многое в воззрениях Леонтьева - его смелость и безбоязненность выводов, какими бы спорными они ни были. Его неуклонное внимание к неповторимому облику национальных культур и прежде всего чувство неповторимости России, стремление сохранить ее традиции, ее особое место в истории. Их привлекала и бескомпромиссная критика Леонтьева буржуазной цивилизации.

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!