Историческое значение сулланского переворота

2 Дек 2016 | Автор: | Комментариев нет »

В характере Суллы сочетались самые разитель­ные противоположности. По своему происхождению Сулла принадлежал к древней аристократии, унасле­довав все особенности аристократической среды. Нуждаясь в средствах, он сошелся с пожилой жен­щиной Никополой, оставившей ему после смерти крупное состояние, увеличенное затем еще состоя­нием его мачехи. «Жадный до денег, он еще более жаден до славы» (cupidus voluptatum, sed gloriae cupidior).

Подобно своим современникам, людям высшего круга, Сулла вел в молодости широкий образ жиз­ни — сорил деньгами направо и налево и проводил время в кутежах, вращаясь в обществе театральной и цирковой богемы, но в то же самое время он с лю­бовью занимался литературой и науками, писал пье­сы и считался тонким знатоком греческого языка.

К политической карьере Сулла не готовился и до­вольно поздно выступил на политическом поприще. Его образ жизни, изнеженность и щегольство не пред­вещали ничего значительного на этом поприще и даже вызывали презрение со стороны таких людей, как Гай Марий, при котором он в 107 г. состоял квестором в Африке. С югуртинской войны, собственно, и началась военная и политическая карьера Суллы.

Характеризуя Суллу, античные историки отмеча­ют в его личности ряд противоречий. Крупный пол­ководец, Сулла пользовался необычайным авторите-

том среди солдат, но сам он был человеком эгоистич­ным и холодным. Реставрационные тенденции соче­тались у него с пренебрежением к римским обыча­ям. В греческих городах, например, он появлялся в греческом платье, чего обычно не делали римские магистраты. Жадный до денег, считавший все конфи­скованное имущество осужденных своей добычей, Сулла был в то же время человеком расточительным. Непомерную свою жестокость Сулла мог соединять с холодной иронией. Когда во время проскрипций бездарный поэт препод­нес ему стихотворный панегирик.

Сулла велел дать автору известную сумму денег с условием, что впредь он не будет больше писать стихов: Сулла был образованным человеком, хорошо знал греческую литературу и философию. Он был эпикурейцем и скептиком и относился иронически к требованиям традиционной рели­гии. Опустошив сокровищницы гре­ческих храмов, Сулла заявил, что храмы не должны ни в чем нуждать­ся, так как боги наполняют их казну.

Но в то же время Сулла был челове­ком суеверным, верил во всякие сно­видения и знамения, был убежден­ным фаталистом, верил в свою судь­бу и к своему имени присоединил прозвище Felix — Счастливый. Богиню Венеру он считал своей покровительницей. Кроме того, под именем старой римской богини Белонны им почита­лась каппадокийская богиня Ма, культ которой от­личался особым изуверством.

Однако, несмотря на свою изнеженность и равно­душие ко всему окружающему, Сулла в военном деле обнаружил сообразительность и умение ориентиро­ваться в сложной обстановке и своим товарищеским обхождением приобрел уважение и любовь солдат'. Военно-организаторские таланты Суллы в полной мере развернулись в кимврской и Союзнической вой­нах, где он совершенно затмил Мария. Внешность Суллы не отличалась привлекатель­ностью. Неприятные блестящие глаза, лицо, покры­тое прыщами и вытянутое вперед, делало его похо­жим на свинью (Sulla от слова sus — свинья). «Сул­ла, — острили греки, — тутовая ягода, посыпанная мукой».

Скептик до мозга костей и фаталист, равнодуш­ный, холодный, жестокий и погруженный в самого себя, вынесенный на политическую арену игрой об­стоятельств, Сулла принялся за дето со свойствен­ной ему энергией и последовательностью, но скоро охладел и, добровольно сложив с себя диктаторские полномочия, ушед в частную жизнь, предавшись лю­бимым своим занятиям — сельскому хозяйству, охо­те, рыбной ловле и литературе.

Уход Суллы от власти, как зага­дочный социально-психологический факт, вызывал большое удивление как у современников, так и у после­дующих поколений. «Поразительнее всего в этом че­ловеке, — говорит Аппиан, — я счи­таю то, что он был первым и до тех пор единственным человеком, сло­жившим такую большую власть без внешнего к тому побуждения, пере­дав ее не в руки своих детей, как Пто­лемей в Египте, Ариобарзан в Каппа- докии, Селевк в Сирии, а тем, над кем он властвовал...

И особенно удивительно, что сде­лал он это после того, как им было загублено более 100 тыс. цветущего населения, после того, как у многих из них он конфисковал имущество, а тела убитых по его приказу были выброшены без по­гребения... Никаких внешних побудительных причин отказа от власти у Суллы не имелось.

Он находился тогда в цветущем возрасте и обла­дал полным здоровьем. В Италии к его услугам были 120 тыс. человек, недавно служивших под его началь­ством и теперь получивших от него большие подар­ки, обильные земельные наделы. Кроме того, в его распоряжении в Риме были 10 тыс. корнелиев и про­чий народ, принадлежавший к числу его сторонников, преданный ему и страшный для других».

Факт добровольного сложения власти Суллой не в меньшей степени привлекает внимание также и современных историков. Классической характеристи­кой Суллы является характеристика Моммзена. «...Даже черствые сердца были потрясены, когда че­ловек, доселе располагавший по произволу жизнью и собственностью миллионов, по мановению которо­го столько голов слетело с плеч, смертельных врагов которого можно было найти в каждой улице Рима, в любом городе Италии и который без равных себе союзников, собственно говоря, даже без точки опоры в крепко сплоченной партии, довел до конца свое дело преобразования государства, дело, оскорбляющее тысячи интересов и убеждений — ког­да человек этот вышел на столичную площадь, доб­ровольно сложив с себя свое полновластие, уволил свою вооруженную свиту, распустил своих ликторов и обратился к густой толпе граждан с вопросом, не желает ли кто-нибудь потребовать от него отчета. Все молчали: тогда Сулла сошел с ораторской три­буны и пеший, в сопровождении только своих дру­зей, вернулся к себе...»

Объяснение ухода Суллы от власти Моммзен по­лагает найти в личных мотивах психо-физиологического порядка — отсутствии «систематического честолюбия», стремлении к личному спокойствию, презрению к окружающим и т. д. «Он не желал от жизни ничего, кроме наслаждения».

Историки после моммзенского периода стремят­ся объяснить уход Суллы более глубокими социаль­ными мотивами — внутренней слабостью сулланско- го режима и обострением социальных противоре­чий — недовольством всадничества, городского плеб­са и в особенности италиков, разоренных Суллой. Самая война Мария и Суллы рассматривается как продолжение союзнической войны2.

Причина ухода Суллы от политического руковод­ства, конечно, не может быть объяснена одними толь­ко мотивами физиолого-психологического порядка. Его уход от власти объяснялся более сложным сцеп­лением социальных и индивидуальных моментов.

Конечно, психологические мотивы могли играть здесь довольно большую роль. Сулла был стар, пре­сыщен жизнью; возможно, что уже давно он страдал какой-то тяжелой неизлечимой болезнью (в источни­ках есть на это указания). Однако не это, по-видимому, явилось решающим мотивом. Сулла, с его широ­ким умом, огромным административным опытом, не мог не понимать, что установленный им порядок не­прочен. Он прекрасно видел, сколько людей затаи­ло против него страстную ненависть и ждет только удобного момента, чтобы подняться против всей его системы. Он ясно сознавал всю слабость той соци­альной базы, на которую опирался. И он предпочел добровольно уйти от власти в тот момент, когда она достигла своего апогея, чем ждать, когда рухнет по­строенное им здание и похоронит его под своими раз­валинами.

Республиканские традиции в 80—70-х гг. I в. были еще слишком живучи, демократическая оппозиция сильна, а имперские основы только что начинали складываться. К этому присоединились и вышеопи­санные личные особенности диктатора. Сулла сло­жил с себя чрезвычайные полномочия, после того как он, по его убеждению, выполнил основную задачу, ради которой ему была вручена диктаторская власть, — восстановление государственного порядка.

Умер Сулла в 78 г. от кровоизлияния в мозг. Пе­ренесение тела умершего диктатора из Кум, места его смерти, в Рим сопровождалось невиданными по­честями. Навстречу похоронной процессии выходи­ли депутации городов и союзных государств, масса народа и ветеранов, служивших под его знаменем. Впереди везли две тысячи золотых венков, подарки городов, военные трофеи и знамена. В Риме на Мар­совом поле тело Суллы было сожжено при огромном стечении народа. Урна с прахом Суллы была по­ставлена рядом с гробницами римских царей1. На римском Форуме в честь Суллы была воздвигнута конная статуя, изображавшая Суллу, с многозначи­тельной надписью: «Корнелию Сулле, Счастливому диктатору» (Cornelio Sullae Felici dictatori)2.

Историческое значение сулланского переворота чрезвычайно велико, в этом не расходятся суждения древних и новых историков и политиков. Субъектив­но преследуя реставраторские цели, объективно Сул­ла заложил основу новой политической организации. По характеру своей диктатуры и по методам управ­ления он был предшественником Помпея, Цезаря и Октавиана (Августа) и продолжателем Сципиона Африканского. В истории сложения Римской импе­рии отчетливо выступают три переломных момента: 1) эпоха Суллы, 2) Помпея — Цезаря и 3) Октавиа­на Августа. История императорских учреждений и императорской власти начинается с Суллы, развер­тывается при Помпее и Цезаре, достигая своего пол­ного развития при Августе и его преемниках.

С социально-экономической точки зрения, сул- ланский переворот знаменовал начало нового этапа в эволюции италийского рабовладельческого строя, новое соотношение классовых сил и новое отноше­ние центра и провинций. По сравнению с Республикой «золотого века», в значительной степени по­коившейся еще на дорабовладельческих средних и мелких собственниках-крестьянах, сулланский строй гораздо больше связан с рабовладением и торгово­ростовщическим капиталом. Своими завоеваниями, притоком рабов и денег Сулла способствовал разви­тию рабовладельческого хозяйства, денежных спеку­ляций, торговли, ремесел и интеллигентских профес­сий, а вместе с тем и выдвижению новых людей, но­вых профессий и новых социальных групп. В их ин­тересах велись войны, содержалась армия и работа­ла государственная машина. Очень характерно для сулланского и последующего императорского режи­ма выдвижение всякого рода новых людей — рабов, вольноотпущенников, италиков и провинциалов. При Сулле этот исторически закономерный процесс толь­ко что еще намечался и императорские учреждения только что складывались, развился же он гораздо поз­же, при Империи.

Оборотной стороной развития рабовладельчес­кой Империи было массовое разорение свободных землевладельцев и эмиграция из Италии в провин­ции. Италия покрывалась маслиновыми рощами, вино­градными плантациями, садами и пастбищами, при­надлежавшими богатым людям, имевшим средства для покупки земель и рабов. Из массы средних план­таторов выделялись крупные землевладельцы, маг­наты (principes), владельцы латифундий, располагав­шие массой рабов и клиентов. Выдвижение новых социальных групп расстраивало старые землячества (сельские трибы), а вместе с ними расстраивались и их представительные органы — трибутные комиции. Социальный состав комиций изменился. В I в. боль­шинство народного собрания составлял уже не сель­ский плебс, а деклассированные элементы города, так называемая «базарная толпа» (forensis turba), со всех концов стекавшаяся в «клоаку мира» (Рим) и сравнительно легко приобретавшая права гражданст­ва. Эта деклассированная масса, наполнявшая теперь собрания, не отличалась устойчивостью политичес­ких убеждений и легко поддавалась подкупу, задаб­риванию и всякого рода иной демагогии.

Сулланские учреждения — сенат, комиции и ма­гистраты, — оставаясь по форме и по названию рес­публиканскими учреждениями, по сути дела являлись уже императорскими административно-бюрократиче­скими органами: сенат — государственный совет, со­стоявший в значительной степени из фаворитов Сул­лы, магистраты — чиновники, подчиненные сенату, войско — профессиональная армия, зависимая от своего вождя (императора), от него же зависела и большая часть оптиматов и всадников, занимавших в армии посты интендантов, обслуживавших армию.

«О законе, голосовании или жеребьевке теперь уже не было и речи, после того как все оцепенели от ужаса, замкнулись в себе и молчали. Они даже при­знавали действительными все постановления Суллы, изданные им во время консульства и проконсульства...

Теперь римляне наконец поняли, что у них уже не существует свободного, законного голосования и что вообще ведение дел уже не в их власти. В этом чрезвычайно сомнительном положении даже тень на­родного голосования казалась желанной как эмбле­ма свободы. Они голосуют и выбирают Суллу неогра­ниченным государем на срок, какой ему будет угод­но. Правда, и прежде диктаторские полномочия были беспредельны, но важным ограничением была крат­кость срока. Теперь же, когда впервые отпало огра­ничение и во времени, власть диктатора превра­тилась в настоящий произвол — тиранию».

В сознании античных писателей сулланская эпо­ха оставила глубокий след как переходная эпоха от Республики к Империи, от патриархальных нравов к нравам и привычкам развитого рабовладельческо­го общества. «С тех пор как Сулла, — пишет Саллюстий, — силой оружия захватил власть, стали расти жадность и корыстолюбие, тогда все сделалось добычей хище­ния и произвола. Люди наперерыв стали захватывать и отнимать друг у друга земли, дома и деньги. По­бедители не знали ни меры, ни границ своей стадно­сти, жестокости и произвола. Не было того неистов­ства, которое они не испробовали бы на своих сооте­чественниках...

С этого времени богатство вошло в честь, сделав­шись источником власти, влияния, могущества и сла­вы. Напротив, бедность начали считать пороком, над честностью же стали смеяться, а умеренность пре­зирать... Богатые люди захватывали целые террито­рии, строили роскошные загородные виллы и город­ские дома, а сельская и городская беднота, лишенная крова, бродила по дорогам или ютилась по грязным каморкам. Сладострастие затмило все умы, а притуп­ленный вкус собирал себе пищу со всех морей и зе­мель»2. ...Все подчинились гордому высокомерию не­многих (ludibrio superbiae paucorum).

Одной из наиболее характерных особенностей конца Римской республики является повышенная роль войска, придающая всему периоду специфи­ческий отпечаток военной диктатуры и борьбы меж­ду командирами за верховную власть. Эпоха Ма­рия - Суллы и в этом отношении может быть назва­на переломной эпохой. Как ни велико было значе­ние войны и войска в предшествующие периоды, все же никогда прежде армии и военные вожди не игра­ли такой решающей роли в общественной жизни, как в последний век Республики, начиная с Мария и Суллы. Это был в полном смысле период военных диктатур и предимператоров, силою вещей превра­щавшихся в настоящих императоров.

Впервые на значение армии как самостоятельной силы указал в XVIII в. Монтескье в «Величии и па­дении Рима». «Римские солдаты, — писал Мон­тескье, — не принадлежали к какой-либо партии. Они сражались не за какую-либо определенную вещь, а за определенное лицо. Они знали только своего вождя. Если вождь потерпел поражение и не мог вы­полнить своего обещания, то они поворачивались в другую сторону»

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!