Хейзинга Осень средневековья

4 Мар 2014 | Автор: | Комментариев нет »

Для анализа мною было выбрано исследование Й.Хейзинга «Осень средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах».

Библиографический анализ и структура издания. Эта книга - главная работа Йохана Хёйзинги, труд всей его жизни. Возникновение замысла автор относит примерно к 1907 г. Первое издание увидело свет сразу же после войны, в 1919 г. Последнее, пятое, прижизненное нидерландское издание вышло в 1941 г. Работа над книгой, с внесением изменений и дополнений, продолжалась вплоть до смерти автора, последовавшей 1 февраля 1945 г. Доступный мне перевод выполнен с десятого издания, вышедшего в Харлеме в 1963 г.

Данное исследование вышло в 1988 году в издательстве Наука. Сведений о переиздании данной книги в России нет, хотя чувствуется настоятельная потребность. В интернете, на сайте электронной библиотеки М.Мошкова (www.lib.ru) в свободном доступе находится электронная копия книги.

Книга состоит более чем из двадцати глав, объединенных единственной целью – проследить особенности духовной культуры и форм быта в позднем средневековье на территории Франции и Нидерландов. Как отмечает сам автор исследования, в книге делается попытка увидеть в XIV - XV вв. «не возвещение Ренессанса, но завершение Средневековья; попытка увидеть средневековую культуру в ее последней жизненной фазе, как дерево, плоды которого полностью завершили свое развитие, налились соком и уже перезрели. Зарастание живого ядра мысли рассудочными одеревенелыми формами, высыхание и отвердение богатой культуры - вот чему посвящены эти страницы. Мой взгляд, когда я писал эту книгу, устремлялся как бы в глубины вечернего неба, но было оно кроваво-красным, тяжелым, пустынным, в угрожающих свинцовых прогалах и отсвечивало медным, фальшивым блеском». Текст книги предваряется небольшим вступлением автора, а завершается замечаниями переводчика.

Источниковая база исследования. Автор опирается на огромный источниковый материал – книга состоит из бесчисленных цитат. Тем не менее, книга не является компиляцией, а представляет собой четко выверенное научное историческое исследование. Цитаты и заимствования из трудов историков, теологов, писателей приведены в целях доказательства какого-либо утверждения автора или же в качестве иллюстративного материала.

В основном это франкоязычная литература: стихи, отрывки из бургундских хроник, мемуаров, поговорки, отдельные слова и выражения. Это также цитаты из Писания, латинских религиозных трактатов, творений немецких и нидерландских мистиков. Это, отрывки из сочинений ученых, писателей, историков, философов XVIII и XIX вв. Здесь библейская латынь V в., французский XIII - XV вв., средненидерландский и средне-верхненемецкий. Цитаты приводятся и в подлиннике, и в переводе автора на нидерландский язык, в изложении, пересказе или только обозначаются ссылками на источник.

Сам автор отмечает следующие источники: из исторических исследований выделяются труды Фруассара и Шателлена, из стихотворных произведений чаще всего заимствовались строки Эсташа Дешана, из теологических исследований - труды Жана Жерсона и Дионисия Картузианца, приведены иллюстрации Яна ван Эйка.

Основные проблемы, поставленные автором и их решение. Итак, как уже было сказано выше, книга представляет собой исследование форм жизненного уклада позднего средневековья. Соответственно, главнейшей целью исследования является характеристика духовной культуры Франции и Нидерландов того времени. Книга разделена на главы, которые являются отдельными микроисследованиями – раскрывается сущность какой-либо определенной проблемы: «соотношение слова и образа в литературе того времени», «особенности восприятия общества», «рыцарские идеи» и т.д.

В первой главе автор исследует особенности мироощущения в позднем средневековье, различия в восприятии мира между горожанами и деревенскими жителями. Исследователь справедливо отмечает, что в то время жизнь была намного грубее, контрастнее, ярче. Бедствия были намного тяжелее. «Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка». При этом необходимо учитывать тот факт, что любое действие, поступок следовал разработанному и выразительному ритуалу, возвышаясь до прочного и неизменного стиля жизни. Важные события: рождение, брак, смерть - благодаря церковным таинствам достигали блеска мистерии.

Действительно, как сообщают нам источники того времени, и в особенности картины - все стороны жизни выставлялись напоказ кичливо и грубо. «Прокаженные вертели свои трещотки и собирались в процессии, нищие вопили на папертях, обнажая свое убожество и уродства. Состояния и сословия, звания и профессии различались одеждой. Знатные господа передвигались не иначе как блистая великолепием оружия и нарядов, всем на страх и на зависть. Отправление правосудия, появление купцов с товаром, свадьбы и похороны громогласно возвещались криками, процессиями, плачем и музыкой. Влюбленные носили цвета своей дамы, члены братства - свою эмблему, сторонники влиятельной персоны - соответствующие значки и отличия».

Во внешнем облике городов и деревень также преобладали контрасты. Средневековый город «не переходил, подобно нашим городам, в неряшливые окраины с бесхитростными домишками и унылыми фабриками, но выступал как единое целое, опоясанный стенами и ощетинившийся грозными башнями. Сколь высокими и массивными ни были бы каменные дома купцов или знати, здания храмов своими громадами величественно царили над городом».

Во второй главе исследования поднимается довольно важная проблема – проблема идеала, но не как чего-то прекрасного и несбыточного, а проблема житейского, бытового идеала. Исследователь отмечает, что на исходе Средневековья «основной тон жизни - горькая тоска и усталость. Мотив бодрой радости бытия и веры в силу, способную к великим свершениям, - как он звучит в истории Ренессанса и Просвещения, - едва ли заметен в сфере франко-бургундской культуры XV в.». Однако, рассмотрев особенности идеала того времени, исследователь приходит к выводу, что само общество не было так несчастно, как тогда представлялось. Да, конечно, многие мыслители того времени говорили о несчастности своего века, как, например, Эсташ Дешан:

Век зависти, гордыни и мученья,

О времена тоски, ушедших грез,

Век, чьим недугам нету излеченья,

О времена конца, ожесточенья,

Век, в коем страх и зависть мы познали,

О времена к бесчестному влеченья,

Век нашу жизнь снедающей печали.

Однако исследователь утверждает, что это не что иное как традиция, поскольку все эти выражения и настроения знати свидетельствуют «о сентиментальной потребности рядить душу в траур». Едва ли не каждый спешит объявить, что не видел в жизни ничего, кроме бедствий, что еще более худшего следует ожидать в будущем и что пройденный им жизненный путь он не хотел бы повторить заново. Исследователь говорит о своем впечатлении наигранности позднего средневековья, его искусственности, поскольку «жизнь аристократии во времена позднего Средневековья, независимо от того, подразумевать ли здесь Францию и Бургундию - или Флоренцию, - это попытка разыгрывать грезу, делая участниками всегда одного и того же спектакля то древних героев и мудрецов, то рыцаря и непорочную деву, то бесхитростных пастухов, довольствующихся тем, что имеют. Франция и Бургундия играют этот спектакль все еще в старой манере; Флоренция точно на ту же тему сочиняет новую, и более прекрасную, пьесу.

Жизнь двора и аристократии украшена до максимума с целью придать ей наибольшую привлекательность; весь жизненный уклад облекается в формы, как бы приподнятые до мистерии, пышно расцвеченные яркими красками и выдаваемые за добродетели».

Очень важна проблема, поставленная автором в третьей главе и анализируемая на протяжении всех последующих глав, - проблема иерархического понимания общества средневековым человеком. Для выяснения этой проблемы исследователь активно привлекает многочисленные источники, например, Шателлена: «Господь повелел простому народу явиться на свет, чтобы трудиться, возделывать землю или же торговлей добывать себе надежные средства к жизни; духовенству предназначено вершить дело веры; аристократия же призвана возвеличивать добродетель и блюсти справедливость - деяниями и нравами прекраснейших лиц сего сословия являя зерцало всем прочим. Высшие задачи страны: поддержание церкви, распространение веры, защита народа от притеснения, соблюдение общего блага, борьба с насилием и тиранией, упрочение мира - все это у Шателлена приходится на долю аристократии. Правдивость, доблесть, нравственность, милосердие - вот ее качества. И французская аристократия, восклицает наш высокопарный панегирист, отвечает этому идеальному образу».

Автор замечает, и я с этим полностью согласна, что в эпоху позднего средневековья значение буржуазии недооценивалось потому, что «тип, с которым соотносят представление о третьем сословии, никоим образом не пытаются сообразовывать с действительностью. Тип этот прост и незамысловат, как миниатюра в календаре-часослове или барельеф с изображением работ, соответствующих тому или иному времени года: это усердный хлебопашец, прилежный ремесленник или деятельный торговец». Больше всего внимания уделялось фигурам могущественных аристократов, хотя замалчивался тот факт, что дворянство постоянно пополнялось за счет свежего притока крови и сил со стороны буржуазии.

Характеризуя идейный мир позднего средневековья, исследователь довольно подробно останавливается на проблеме рыцарского идеала, и его соотношении с жизненным идеалом того времени. Попутно отмечая, что мир Средневековья был в общем во всех своих, элементах насыщен, пропитан религиозными представлениями, автор говорит, что мир той замкнутой группы, которая ограничивалась - сферой двора и знати, был проникнут рыцарскими идеалами. Однако в данном месте автор, на мой взгляд впадает в крайность, говоря, что все «религиозные представления подпадают под манящее очарование идеи рыцарства: бранный подвиг архангела Михаила был «первой из когда-либо явленных воинских и рыцарских доблестей». Это утверждение никак не вяжется с иерархическим представлением об обществе того времени. Вряд ли у крестьянина того времени, который находился в зависимости, был сформированный рыцарский идеал.

Однако автор отмечает ложность самого рыцарского идеала, который никак не мог состыковаться с действительностью. В этом с исследователем можно согласиться, потому что повсюду, где рыцарский идеал исповедовали в наиболее чистом виде, особое ударение делали на его аскетическом элементе. В период расцвета он естественно, и даже по необходимости, соединялся с идеалом монашества - в духовных рыцарских орденах времен крестовых походов. «Но по мере того как действительность вновь и вновь изобличала его во лжи, он все более перемещался в область фантазии, чтобы сохранить там черты благородной аскезы, которые редко бывали заметны в реальной жизни. Странствующий рыцарь, подобно тамплиеру, свободен от земных уз и беден». В реально же жизни рыцари вели себя совершенно по иному. Глубокие черты «аскетичности, мужественного самопожертвования, свойственные рыцарскому идеалу, теснейшим образом связаны с эротической основой этого подхода к жизни и, быть может, являются всего-навсего нравственным замещением неудовлетворенного желания».

С некоторыми идеями Ф.Кардини перекликаются мысли исследователя о рыцарских орденах. Автор исследует, конечно, довольно кратко, историю рыцарских орденов. «Первые рыцарские ордена - три наиболее известных ордена Святой Земли и три испанских ордена - возникли как чистейшее воплощение средневекового духа в соединении монашеского и рыцарского идеалов, во времена, когда битва с исламом становилась - дотоле непривычной - реальностью». Рыцарские ордена, как совершенно верно замечено, выросли затем в крупные политические и экономические институции, в громадные хозяйственные комплексы и финансовые державы. Политические выгоды постепенно оттесняли на задний план их духовный характер так же как и рыцарски-игровой элемент, а экономические аппетиты, в свою очередь, брали верх над политической выгодой. Когда «тамплиеры и иоанниты процветали и еще даже действовали в Святой Земле», рыцарство выполняло реальные политические функции и рыцарские ордена, как своего рода сословные организации, имели немалое значение.

Много места уделено автором исследованию процесса вырождения рыцарского идеала и духовной составляющей рыцарских орденов. На мой взгляд, без сомнения, что в XIV и XV столетиях рыцарство означало лишь более высокий ранг в системе общественного уклада и в более молодых рыцарских орденах элемент благородной игры, который скрыто присутствовал в самой их основе, выдвинулся на передний план. В идеале рыцарские ордена все еще были полны высоких этических и политических устремлений. Но это были мечты и иллюзии, пустые прожекты.

В восьмой главе исследования анализируются представления средневекового человека о любви и ее воплощение в средневековой литературе. Для этого автор проанализировал комплекс стихотворных источников и «Роман о розе». Автор говорит об утрате божественной женственности в идеале любви. Например, анализируя «Роман о розе» отмечается, что любовь в этом произведении «все еще оставалась преисполненной куртуазности и благородства. Сад радостей бытия доступен лишь избранным и только через посредство любви. Кто хочет войти в него, должен быть свободен от ненависти, неверности, неотесанности, алчности, скупости, зависти, дряхлости и лицемерия. Положительные же добродетели, которые должны быть противопоставлены всему этому, подчеркивают, что идеал становится теперь чисто аристократическим и более не является этическим идеалом, как это было в куртуазной любви». Эти добродетели - беззаботность, умение наслаждаться, веселый нрав, любовь, красота, богатство, щедрость, вольность (franchise), куртуазность. Это уже не качества, облагораживающие личность светом, который излучает возлюбленная, но добродетели как средства для ее покорения.

В одиннадцатой главе поднимается смысложизненная проблема, не потерявшая актуальности до сих, и которая останется такой до тех пор пока не исчезнет само человечество. Проблема действительно важная, поскольку ни одна эпоха не навязывает человеку мысль о смерти с такой настойчивостью, как XV столетие. «Жизнь проходит на фоне непрекращающегося призыва: memento mori. Дионисий Картузианец в «Наставлении дворянину» поучает: «Когда же он отходит ко сну, то пусть помыслит о том, что, как нынче укладывается он на свое ложе, тело его вскорости уложено будет другими в могилу».

Автор отмечает, что и ранее вера постоянно заставляла всерьез задумываться о смерти, однако благочестивые трактаты раннего Средневековья касались только тех, кто полностью порвал с миром. Лишь тогда, когда с появлением нищенствующих монашеских орденов проповеди стали широко распространяться среди народа, подобные предостережения слились в некий устрашающий хор, с неистовостью фуги звучавший повсюду в мире.

Действительно, к концу Средневековья слово проповедников было дополнено новым видом изобразительного искусства. Во все слои общества начала проникать гравюра на дереве. Эти два средства воздействия на народные массы: проповедь и гравюра - могли передавать мысль о неизбежности смерти лишь посредством простых, непосредственных жизненных образов, резких и выразительных. «Размышления о смерти, которые можно было встретить у монастырской братии прежних времен, сгустились в чрезвычайно упрощенный, близкий простонародью и лаконичный образ; такая смерть - и в слове, и в изображении — бурно воздействовала на воображение толпы. Этот образ смерти был в состоянии заимствовать из обширного комплекса идей, окружавших понятия кончины и гибели, собственно, лишь один элемент: понятие преходящего. Похоже, что позднее Средневековье не могло воспринимать смерть ни в каком ином аспекте, кроме как в аспекте бренности всего земного».

Автор проследил тенденции в развитии представлений средневекового человека о жизни и смерти. По мнению автора, человек Средневековья, отвергнувший все земное, давно уже задерживал свой духовный взор на мрачной картине копошащихся червей и жалкого праха. В религиозных трактатах о презрении к миру богословы уже возглашали неотвратимость леденящих ужасов разложения. «Но разработка таких представлений в деталях приходит позже. Лишь к концу XIV столетия изобразительное искусство овладевает этой тематикой; требовалась определенная степень реалистической выразительности для того, чтобы действенно запечатлеть ее в скульптуре и живописи, и к 1400 г. это было достигнуто. Тема тщеты и смерти переходит к этому времени из чисто богословской литературы - в литературу, предназначенную для народа». Рассмотрев монашеские сочинения, трактаты философов, исследователь вводит очень интересное понятие – жизнебоязнь, под которым понимает «отречение от красоты и от счастья из-за того, что с ними связаны боль и страдание». Исследователь говорит о сходстве между древнеиндийским, в особенности буддийским, и христиански-средневековым выражением этого чувства, поскольку, по мнению автора, в восточных религиях, также заметно постоянное отвращение к старости, болезням, смерти, там тоже густо наложенные краски тления. «Христианский монах со своей стороны полагал, что высказался исключительно метко, указав на то, что телесная красота всего лишь поверхностна».

Автор утверждает, что вера в позднем Средневековье производна от ощущения смерти. «Образное воплощение смерти может рассматриваться как пример умственной жизни позднего Средневековья вообще, как своего рода выплеск, песчаный нанос идеи, осевшей в виде пластических образов. Все содержание умственной деятельности стремится найти выражение в образах; все золото превращается в маленькие, тонкие отчеканенные кружочки. Существует безудержная потребность в образном воплощении всего имеющего отношение к вере; каждому религиозному представлению хотят придать округлую, завершенную форму, чтобы оно могло запечатлеться в сознании, словно резцом вырезанное изображение. Из-за этой склонности к образности вся сфера сакрального постоянно подвергается опасности поверхностного подхода или закостенения»

Тем не менее, исследователь справедливо утверждает, чторелигиозности, благочестию были подвержены далеко не все. Жизнь самого народа текла во внешней сфере. «Жизнь народа текла в привычном русле поверхностной религиозности при весьма прочно укорененной вере, с ее страхами и восторженными порывами, но люди неученые не знали ни спорных вопросов, ни духовных борений - как это будет свойственно протестантству. Трезвый, не отмеченный благоговением уют повседневного существования мог, однако, внезапно смениться взрывом глубокого и страстного благочестия. Не нужно представлять себе неизменное противостояние религиозного напряжения и спада таким образом, как если бы верующие разделялись на людей благочестивых - и жизнелюбов, т. е. что одни вели сосредоточенную религиозную жизнь, в то время как другие проявляли только внешнее благочестие».

Автор исследует смену символики на протяжении позднего Средневековья, рассматривая процесс замены одних символов другими на протяжении XIV – XV веков. «Трепетная вера этого времени постоянно жаждала непосредственно пребывать в красочных, сверкающих образах. Чудо осознается как таковое, только если оно происходит прямо перед глазами. Потребность молитвенного обращения к неизреченному через посредство зримых обозначений неизменно приводит к созданию все новых и новых образов. В XIV в. креста и агнца уже более недостаточно, чтобы зримо выразить переливающуюся через край любовь к Иисусу: повсеместно распространяется поклонение имени Иисуса, которое у некоторых даже грозит потеснить поклонение кресту. Генрих Сузо делает себе на груди, у сердца, татуировку из имени «Иисус», уподобляя ее амулету с изображением возлюбленной, который зашивает в свою одежду влюбленный. Своим духовным чадам он посылает платочки с вышитым на них сладчайшим именем Иисуса».

Однако замена символики не привела к утрате символизма как такового, поскольку символизм был как бы «живым дыханием средневековой мысли». Привычка видеть все вещи лишь в их смысловой связи друг с другом и в их соотношении с вечностью поддерживала в мире мысленных образов великолепие блекнущих красок и давала возможность переходить нечетко очерченные границы. «Когда же функция символизации либо вовсе отсутствует, либо делается чем-то всего-навсего механическим, тогда величественное здание предустановленных Богом зависимостей превращается в некрополь. Систематический идеализм, повсюду устанавливающий соотношения между вещами в силу их некоего общего свойства, которое рассматривается как наиболее для них существенное, легко приводит к закостенелости и бесплодному классифицированию».

Как видим в книге рассматриваются важнейшие проблемы духовной жизни средневековья, без анализа которых невозможно представить жизненный уклад того времени.

К сожалению, новых терминов в данном исследовании мною найдено не было, поскольку указанная монография была прочитана более полугода назад.

Список литературы

1. Семинарские занятия и практические занятия для самостоятельной работы студентов по истории средних веков / Под ред. Хворостьяновой Т.А. – Магнитогорск, 1998.

2. Хейзинга Й. Осень средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. – М.: наука, 1988.

© Размещение материала на других электронных ресурсах только в сопровождении активной ссылки

Вы можете заказать оригинальную авторскую работу на эту и любую другую тему.

(16.9 KiB, 35 downloads)

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!