Философия русского Зарубежья

13 Мар 2015 | Автор: | Комментариев нет »

Трагической страницей в истории русской философской мысли XX столетия явилась высылка из России в 1922 году почти всех ведущих философов немарксистского направления. Этот акт знаменовал собой, во-первых, искусственное завершение в России развития философии «серебряного века» и, во-вторых, начало активного административного вмешательства партии и государства в сферу духовной культуры.

В. И. Ленин в письме председателю ВЧК Ф. Дзержинскому в мае 1922 года пишет о необходимости подготовки «высылки за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции».

Первый удар был нанесен еще раньше - по сборнику «Из глубины». Эта книга была готова к лету 1918 года - первый отклик на революционные события 1917 года. Когда мы читаем статьи в этом сборнике, помеченные июлем - августом 1918 года, мы не чувствуем какой-либо торопливости, конъюнктурной спешки, хотя статьи были написаны по горячим следам революции за несколько месяцев. Это был социально-философский анализ причин, хода, результатов революции, соотнесенных с историй России и всего мира. Мировая философская мысль не знает больше такого колоссального взлета духовной энергии, как проявившийся в России на рубеже 1917 -1918 годов в работах русских философов.

Итоги великих западных революций - английской, американской, французской - породили многие сочинения философов» но они появлялись через годы и десятилетия. Достаточно обратиться к трудам Джона Локка, Томаса Пейна, Жозефа де Местра. В России же отклик был стремителен; Дело в том, что «Из глубины» - это продолжение «Вех». Если книга 1909 года именовалась «Сборник статей о русской интеллигенции», то книга 1918 года - «Сборник статей о русской революции». Пять из семи авторов «Вех» участвовали в этом издании - Н. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк, А. Изгоев, П. Струве.

Авторы сборника проанализировали различные аспекты революции - национальное и антинациональное в ней, черты массовой психологии, распад вековых традиций, разрушение основ морали и права, разгул темных инстинктов. Они стремились определить генезис разрушительного сознания, проявившегося в революции. Это и вековое взаимное неуважение народа и государственной власти, это крайний безудержный радикализм русских революционеров 60-х годов прошлого века, звавших Русь «к топору», призывавших, как Нечаев, к массовым убийствам власть имущих, к отказу от всех моральных норм во имя революции. На страницах сборника ожили образы русской литературы, позволившие многое понять в психологии, приведшей к революции. Это гоголевские - Чичиков, Хлестаков, Ноздрев, щедринские бюрократы. И главное - это Достоевский, обнаживший цинизм Смердякова и старшего Карамазова и бездну морального падения «революционеров» - героев романа «Бесы».

Прозвучали самые мрачные предчувствия Достоевского. Как говорил Шигалев в «Бесах, «создадим рай, земной рай». «Строить мы будем, одни мы». Шигалев раскрывает, каков этот рай: «Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом... Все рабы и в рабстве равны... Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высшие способности... их изгоняют или казнят». Эти строки, прозвучавшие в сборнике, поразительно оправдались: часть философов была казнена, часть - изгнана.

Вполне естественно, что книга «Из глубины» была стро-жайше запрещена, лежала под спудом, а затем уничтожена. Чудом два экземпляра попали за границу.

Никакие репрессии - аресты, ссылки, насильственное выдворение из страны не могли уничтожить русскую философскую мысль, расцветшую в годы «серебряного века» (конец XIX - начало XX века).

Не будет преувеличением сказать, что этот век продолжался и в 20- 30 годы нашего столетия. Не только в каторжных условиях, где продолжали мыслить и творить Карсавин, Флоренский, Лосев, но и в условиях русского Зарубежья, где оказались высланные в Германию Бердяев, Булгаков, Франк, Степун, Лосский и многие другие.

Русских мыслителей радушно встретила разоренная войной Германия - недавний противник России. Бердяев вспоминал: «Немцы очень возились с высланными». Действительно, их принял министр иностранных дел, городское управление Берлина предоставило все возможное для продолжения деятельности созданной Бердяевым еще в России Академии вольной духовной .культуры.

Бердяев и Булгаков уехали из Германии в Париж, Лос-ский - в Прагу, а Франк и Степун остались в Германии. Федор Степун читал лекции в Дрезденском высшем техническом институте и Мюнхенском университете, выступал с лекциями о русской культуре во многих городах страны. До 1960 года он преподавал историю русской мысли в Мюнхене, многие его ученики приобщились к истории русской философии и литературы. Во время войны, как пишет Степун, «на столах многих немцев снова появились уже давно прочитанные тома Толстого, Достоевского, Лескова, Соловьева, Бердяева, Ключевского».

Русские мыслители были одними из первых, кто дал глубокую критику немецкого национал-социализма, как одной из форм тоталитаризма. При этом Федор Степун - противник большевизма - достаточно объективно писал о том, что в первые годы революции «в большевистской Москве можно было говорить и творить вещи, за которые в Германии тебя сразу же посадили в концентрационный лагерь». Он, живя в Германии, увидел особую опасность такой разновидности тоталитаризма, когда человеконенавистническая идеология шовинизма и расизма соединяется с высокой организованностью, с детально разработанными приемами «переустройства либерально-парламентского государства в однопартийную диктатуру вождя».

Немало гневных страниц посвятил Бердяев разоблачению гитлеровского фашизма, особенно в период второй мировой войны, по отношению к которой философ занял четкую политическую позицию. Он писал в «Самопознании», своей интеллектуальной автобиографии: «Я писал, против гитлеризма, национал-социализма и фашизма. Вторжение немцев в русскую землю потрясло глубины моего существа. Моя Россия подвергалась смертельной опасности... Естественно присущий мне патриотизм достиг предельного напряжения. Я чувствовал себя слитым с успехами Красной Армии... Я верил в великую миссию России». Такая позиция требовала от Бердяева большого личного мужества, преодоления германофильских настроений части российской эмиграции, не различавшей в своем ослеплении власть большевиков и судеб России. Бердяеву не могли простить таких его высказываний: «Советскую власть я считаю единственной русской национальной властью». Его упрекали в том, что он, «ослепленный ненавистью к фашизму, стал вообще слишком многое прощать большевикам». Сам Бердяев совершенно четко проводил различие между своим отношением к России, к русскому народу и к власти. «Я всегда, - пишет он, - критиковал и продолжаю критиковать коммунистическую идеологию и проповедую свободу». В конце жизни (Бердяев скончался в 1948 г.) он мечтал о возрождении в России свободной философской мысли.

Критика идеологии национал-социализма с позиций христианской философии была осуществлена и С. Булгаковым. В 1942 году, в Париже, оккупированном фашистами, он работает над рукописью «Расизм и христианство».

Русские философы, оказавшись на Западе, заняли в духовной жизни Европы значительное место. Историк русской культуры Глеб Струве писал, что «на первом месте следует поставить сочинения Бердяева, оказавшегося необычайно продуктивным и популярным мыслителем в Европе, единственным, который имел какое-то воздействие на современную ему философию, английскую и немецкую мысль».

Сам Бердяев говорил об этом так: «Я был первый русский христианский философ, получивший большую известность на Западе, большую, чем В. Соловьев».

Бердяев развивает на Западе значительную активность - читает лекции во Франции, Англии, Австрии, Швейцарии, Польше, Латвии, Эстонии. На основании книг Бердяева западная интеллигенция воспринимала проблемы марксизма в России, сущность русской революции. Достаточно сказать, что книга Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» выдержала во Франции до войны 6 изданий и 2 после войны. Влияние Бердяева в известной мере испытывали французские философы персоналисты, неотомисты, экзистенциалисты.

Европейскую и даже мировую известность завоевал и другой русский философ «серебряного века» Лев Шестов (1866 - 1938), чья деятельность продолжалась во Франции с начала 20-х годов до самой смерти в 1938 году. Он читает лекции в Парижском университете, его статьи, первоначально публикуемые в русских эмигрантских изданиях - «Путь», «Современные записки», - сразу же переводились на французский. В то же время Шестов активно печатался и во французской прессе. Благодаря Шестову французский читатель знакомится с творчеством лучших представителей философской мысли и литературы. В научных кругах очень высоко оценили книги Шес-това о французских философах Паскале, Декарте, также о Спинозе и средневековых мыслителях. У Шестова складываются тесные связи с виднейшими западными: философами, такими как Гуссерль и Бубер, с германскими философами и философскими обществами Канта и Ницше. Особенно велико было влияние Льва Шестова на французскую культуру - на таких ведущих литераторов, как Мальро, Камю, Ионеско. Альбер Камю, утверждая трагизм человеческого существования, в своем знаменитом «Мифе о Сизифе», опирается на идеи Шестова, выраженные в его книге «Апофеоз беспочвенности», написанной еще в России в начале XX века. Драматург Ионеско - один из классиков театра абсурда - считал Шестова своим учителем и писал: «Переиздают Шестова. Этого великого забытого мыслителя. Может, он нам вновь поможет найти центр, который мы потеряли, стать вновь перед трагическими откровениями...»

Одним из центров русского философского Зарубежья, где продолжались традиции философии «серебряного века», была Прага. В 1922 году организованный здесь русский юридический факультет вошел в состав старинного Карлова университета. Среди русских преподавателей были П. Струве, П. Новгородцев, С. Булгаков, В. Вернадский, И. Лапшин, Н. Лосский, Г. Флоренский, В. Зеньковский. Так что пятьсот слушателей русского юридического факультета восприняли традиции русской философии начала века - из первых рук.

Поистине мировым признанием - и западноевропейским, и американским - пользовался один из последних русских философов «серебряного века» Н. О. Лосский (1870 - 1965), также высланный в 1922 году и несколько лет читавший лекции в русских университетах Чехословакии. Правительство этой страны, возглавляемое видным историком социальной мысли Т. Масариком, предоставило русским эмигрантам пособия и стипендии.

В 1933 году Лосский был приглашен в Стенфордский университет (Калифорния). Характерно, что в своих суждениях об особенностях духовной жизни американцев он, как и всегда, самостоятелен, отвергая стереотипы, шаблонные суждения. Так, Лосский увидел в университете «идеализм, напоминающий свойства русской интеллигенции». Он считал ложными «представления об американцах как о лицах, занятых только добыванием долларов и борющихся за свои интересы с безоглядной жестокостью». Более ста лекций, прочитанных Лосским в Америке, оставили глубокий след в сознании слушателей.

Лекции Лосского в Париже, где он жил с 1945 года, вызывали живой интерес во французском обществе. Однако его выступления в Обществе советских патриотов вызвали негодование части русской эмиграции, кампанию клеветы в эмигрантских газетах, и Лосский вновь отправляется в Соединенные Штаты, где в 1952 году выходит его классический труд «История русской философии», отмеченный избранием философа почетным членом одного из авторитетных американских литературных обществ.

Лосский оставался верен себе и в большом, и в малом. Он писал во «Введении в философию»: «Философский ум... пользуясь особой формой наблюдательности... подвергает критике ходячие понятия о мире, чтобы установить цельную и непротиворечивую, общую картину мира».

Н. Лосский, как и Бердяев, многое сделал, чтобы познакомить западный мир с Россией, ее традициями, особенностями духовной жизни. Н. Лосский в книге «Характер русского народа» стремится объяснить многие явления российской истории факторами социально-психологическими, особенностью национального характера, своеобразием поведения личности в различных ситуациях. Философ рисует картину, полную трагизма, глубочайшей противоречивости, склонности к крайностям, таким, которые чужды Западной Европе. Он говорит о такой национальной черте, как «русская страстность», и напоминает о массовом самосожжении и самозакапывании старообрядцев (об этих же страшных страницах отечественной истории писал и В. Розанов в книге «Темный лик»). Лосский говорит и о героизме жителей Смоленска в период Смутного времени - в борьбе с польско-шведскими интервентами, о самоотверженности суворовских солдат. В этот же ряд он ставит и русское революционное движение, которое «изобилует примерами политической страстности и могучей силы воли».

Одним из значительных проявлений преемственности традиций русской социально-философской мысли явилось евра-зийство - основательно разработанная концепция, сложившаяся в русском Зарубежье.

Среди сторонников евразийства и авторов, публиковавшихся в евразийских изданиях, - лингвисты Н. Трубецкой и Р. Якобсон, философы Л. Карсавин, С. Франк, историки Г. Вернадский и Г. Флоровский, правовед Н. Алексеев, религиозный писатель В. Ильин, ученые и публицисты П. Сувчин-ский, Д. Святополк-Мирский, П. Савицкий.

В 1921 году появился первый коллективный сборник евразийцев «Исход к Востоку». Идеи евразийства, первоначально достаточно разнородные (1921 - 1924), постепенно к 30-м годам углублялись и приобретали целостный характер. Все это отразилось в разнообразных сборниках, хрониках, в монографиях и статьях евразийских центров во Франции, Германии, Англии, Чехословакии, Китае. В публикациях были достаточно четко выявлены истоки учения, его связь с русской философской мыслью XIX - XX веков, дальнейшее развитие этой мысли.

Евразийцы преемственно связаны с идеями славянофилов, Данилевского, Леонтьева, Соловьева. Практически во всех изданиях этого направления просматривается родство со славянофильством. Речь идет не о непосредственных заимствованиях или цитировании, а об общей со славянофилами атмосфере романтической приверженности России, ее судьбе и истории. «Нам стыдно за русских людей, - пишет один из евразийцев, - которым приходится узнавать о существовании русской культуры от немца Шопенгауэра». Евразийцы видят общность со славянофилами в источнике обеих теорий - в концепции «Москва - третий Рим», восходящей еще к XVI веку.

Наибольшее и непосредственное влияние на евразийцев оказал Н. Данилевский с его системой культурно-исторических типов. Вслед за Данилевским евразиец Трубецкой полагал, что понятие «человечество», «общечеловеческая цивилизация», «мировой прогресс» - это чисто словесные формулы, не имеющие объективной основы. Мировые события во всем их многообразии могут быть постигнуты лишь сверхнаучным путем, в опоре на божественное провидение. Реально существуют лишь отдельные замкнутые цивилизации.

Точно так же просматривается непосредственная связь евразийства и с идеями К. Леонтьева. Главное поле общности - идея консерватизма, убеждение в необходимости «подморозить» прогресс с тем, чтобы сохранить в неприкосновенности и неповторимости облик России.

П. Савицкий, продолжая и развивая идею Леонтьева об особой роли византизма в судьбе России, также утверждал, что влияние Византии на Россию было основополагающим. Он писал: «Приняв византийское православие, в котором с необычайной мощью и синтетичностью сплавлены различные элементы греко-азийского религиозного сознания, Россия вынесла из первоистоков совершеннейшую форму мистического реализма и утвердила его в судьбе великого народа».

Евразийцы считали Леонтьева наиболее «светлым умом», который первым предупредил о грядущем крушении российской государственности. Правда, евразийцев отличала от Леонтьева подчеркнутая ориентация на Восток. По их убеждениям, как писал Трубецкой, «азиатская ориентация становится единственно возможной для настоящего русского националиста». Евразийцы подчеркивали, что большую и положительную роль в создании великой русской государственности сыграл «пример монгольско-татарской государственности - Чингисхана и его преемников - сумевших овладеть и управлять на определенный исторический срок огромною частью Старого Света». Фактически монголы первыми формируют евразийский мир.

Главный порок наследия XIX века - торжество европейской ориентации России вопреки глубинным тяготениям народа, его «искренней вере и религиозному творчеству». «Россия не является частью Европы, - писал Мирский, - европейская цивилизация чужда России». Основная формула евразий-ства была выражена в 1926 году в программном документе следующим образом: «Культура России не есть ни культура европейская, ни одна из азиатских, ни сумма или механическое сочетание из элементов той и других. Она - совершенно особая специфическая культура... Ее надо противопоставить культурам Европы и Азии как срединную, евразийскую культуру. Евразия - это особый материк, совпадающий с границами Русской империи».

Россия рассматривалась, таким образом, как «континент-океан», отличающийся своеобразием и неповторимостью. Такое понимание российского культурно-исторического типа в духе Данилевского диктовало евразийцам и определенное понимание событий XX века.

Евразийцы решительно отвергли научный подход к объяснению исторических явлений, они считали его узким. Причинность в истории не действует. Здесь господствует народная стихия, рационально не воспроизводимая. Поэтому большевизм, возглавивший революцию и утвердивший новый строй, рассматривается как выражение стихийных стремлений, русского народа. «Большевики, - писал Карсавин, - лишь приклеивали коммунистические ярлычки стихийному... говорившему и в них течению». Так что большевизм, в отличие от коммунизма, - русское народное движение.

Основой этого народного стихийного устранения является религиозный дух, в России, точнее - в Евразии, - православие. Только на почве религиозной и вырастает национальная культура. В ходе русских революций произошло крушение «идей империи». Большевистская идея равенства, земного процветания - ложная идея. Но с точки зрения евразийцев она позволила сохранить государственность и подготовить почву для новой истинной цивилизации. Эта идея не должна быть заимствована где-либо, она должна быть самобытной, и евразийство претендовало на роль выразителя этой идеологии. Ядро этой идеологии, как писал Г. Флоровский, в «уединенной русской обители, у преподобного Сергия. Здесь издревле лежит средоточие культурного творчества. Не в Петербурге, не в Москве, не в Киеве, а там, где чувствуется «дух русской степи». Самобытность России - в ее органичной связи с Азией, в ее совершенно отличном и от традиционной Азии - Китае, Индии, и тем более от Западной Европы, психологическом складе, чуждом логике, абстрактному мышлению, рассудочности. Быт, эмоции, верованье - вот стихия русского, евразийского мышления.

Отсюда очевидно, что традиционные партии, демократические избирательные системы не могут адекватно выразить этот дух народа. Евразийцы сближали русскую революцию с «итальянской», имея в виду приход к власти Муссолини в начале 20-х годов в Италии. Они видели общность в том, что вместо анархического произвола, представительства отдельных лиц и партий действует организованный порядок представительства. Вот этот порядок, тенденция сильной единой власти и привлекала евразийцев к большевистской России, хотя саму идею большевизма они считали ложной. Тем более что в случае победы мировой революции Россия будет отброшена назад, как отсталое государство. «Мы не знаем, - писал Алексеев, - были ли у нас предшественники. Но, кажется, прототипом нашего объединения было монашество (Зосима у Достоевского)».

Своеобразная и противоречивая идеология евразийства - наследников традиций русской социально-философской мысли породила и разнородность политических позиций евразийцев. Здесь были и правые тенденции, давшие известные основания говорить о близости к организациям фашистского типа. Были и левые течения, искренне тяготевшие к Советской России. Многие из них были использованы советскими спецслужбами в 20-х, 30-х годах для выполнения различных поручений, в том числе и организации террористических актов.

Главные идеи евразийства - неповторимость России, ее особое место в Европе и в Азии, связь идей с народным духом - не потеряли своего значения, обретают новую жизнь.

Многообразие философских идей русской эмиграции свидетельствовало о жизненности традиций русской философской мысли. Поэтому можно говорить о настоящем духовном подвиге русской эмигрантской культуры, в том числе и в области философии, - она сохранила и развила духовные богатства, накопленные на протяжении многих столетий.

Развитие русской философии после Октября 1917 года было затруднено целым рядом обстоятельств политической и культурной Жизни. Во-первых, утвердился идеологический диктат, господство «воинствующего материализма», когда одна философская школа - диалектический и исторический материализм, как составная часть марксизма - была объявлена единственно научной философией, все другие философские течения были соответственно классифицированы как домарксистские, немарксистские и антимарксистские. Такое искусственное деление деформировало освещение истории русской философии. Из всего ее богатейшего наследия было выделено несколько имен как приемлемых - представителей материализма и освободительного движения. Идеалистическая философия до двадцатого века была отвергнута как устаревшая, религиозная, ненаучная. Философия же двадцатого века, в особенности религиозно-философский ренессанс, оценивалась как «враждебная, реакционная», что послужило одним из оснований для высылки из Советской России в 1922 году виднейших русских мыслителей с последующим объявлением их «белоэмигрантами».

Во-вторых, сохранению традиций русской философии препятствовали вульгарно-социологические, ультраклассовые представления о формировании чисто пролетарской идеологии, чуждой буржуазно-дворянской культуре.

В-третьих, в двадцатых годах насаждалось нигилистическое отношение к национальной культуре, понятия «отечество», «патриотизм» отвергались как противоречившие интернационализму. В результате понятие традиций национальной философии объявлялось проявлением ограниченности, патриархальной отсталости. Поэтому сохранение традиций русской мысли осуществлялось либо в замаскированной легальной форме (Вольная Академия духовной культуры в Москве, Философское общество при университете в Петрограде), либо в нелегальной (кружок А. Мейера). Но и в этих условиях традиции русской философии продолжали некоторые из оставшихся в России мыслителей.

В идейной жизни страны усиленно утверждались представления о радикальном разрыве не только с политикой и экономикой стран России, но и с ее философскими и культурными традициями. Надо , заметить, что крайние формы таких псевдореволюционных призывов встречали известное противодействие руководителей государства.

. Так, подвергались критике деятели Пролеткульта, призывавшие полностью отказаться от «буржуазной культуры», заменив ее «чисто пролетарской», издавались сочинения русских классиков литературы, на сценах театров шли спектакли по пьесам Гоголя и Островского, оперы Чайковского и Мусоргского, было намечено создание памятников деятелям русской и мировой культуры.

Но эти попытки сохранить традиции русской культуры были непоследовательными. Из списка тех, кому должны быть поставлены памятники было вычеркнуто имя Владимира Соловьева. Из всей истории русской философской миссии были искусственно выделены и представлены прямыми предшественниками большевизма Герцен, Чернышевский, Добролюбов (столетие со дня рождения Чернышевского - 1928 г., пятидесятилетие со дня смерти Герцена - 1920 г.). В то же время философские идеи Чаадаева, славянофилов, Соловьева, Бердяева либо вообще замалчивались, либо подвергались несправедливой критике.

Более того, в 20-е годы появляется ряд публикаций, в которых вообще отрицается правомерность существования истории философии. Так, С. Минин в 1922 году печатает статью «Философию за борт». В ней вообще отрицается право философии как области родственной религии на существование, утверждается, что пролетариату нужна только наука. Другой автор И. Боричевский публикует статью «Существует ли история философии как наука?». И отрицает всякую историю философии как «нагромождение никчемных идей». Ясно, что в такой обстановке об истории русской философии не могло быть и речи. Если говорили о ее представителях, то выбирали .- и то с оговорками - несколько мыслителей революционного направления. Даже А. И. Герцен в книге К. Левина (1922) подвергся разгромной критике за «славянофильство, национализм, аристократический гедонизм». Упрощенный классовый подход утверждался как господствующая линия в духовной культуре. Так, XII партийная конференция указывала, что необходимо «... поднять работу научно-коммунистической линии, дабы иметь возможность организованно вести линию „воинствующего материализма". Об этом же говорилось и в статье В. И. Ленина «О значении воинствующего материализма».

(Высказанные им в 1908 году суждения об истории философии как борьбе двух линий - «линия Платона» и «линия Демокрита» были отвергнуты. Для «линии Платона», то есть для идеализма в духовной жизни Советской России места не оказалось.) Кроме того, отрицание всего богатства русской философской миссии десяти веков ее существования мотивировалось и тем, что «национальное» должно уступить место «интернациональному», что «патриотизм» - устаревшее понятие, что «народность» - ненужный термин, скрывающий классовую противоположность. В прошлом «царской России» видели лишь дикость, патриархальность, отсталость. Все это приводило к деформации, искажению освещения русской мысли.

Поэтому особую роль в сохранении и развитии традиций русской мысли играли небольшие кружки и общества, существовавшие в Советской России до тридцатых годов, когда с ними было покончено. Эти общества развивали традиции, сложившиеся в России в XIX веке и начале XX века.

Заметим, что философские идеи, как, впрочем, и другие идеи - политические, эстетические, охватывая души людей, естественно требуют объединения единомышленников. В процессе их общения идеи уточняются, углубляются, оттачиваются. Весь опыт мировой философии, хотя еще и необобщенный, говорит о плодотворности таких сообществ. Афинские школы в Древней Греции, Платоновская академия в Италии в эпоху Возрождения, в Германии - группы «бури и натиска», немецких романтиков в конце XVIII века, младогегельянцев в 40-х годах XIX века... Все это - вехи в истории философской мысли.

В России возникали объединения единомышленников на литературной и философской почве (кружок пушкинских времен «Зеленая лампа», «Общество любомудрия» и кружок Станкевича в 30-х годах XIX века) и на политической почве (кружок Петрашевского в 40-х годах XIX столетия, многочисленные неформальные группы радиальной молодежи в 60 - 70 гг. XIX столетия). И в литературных, и в политических объединениях страстно обсуждали 41илософс-кие вопросы, идеи Шеллинга и Гегеля, Фейербаха и Канта. Герцен в «Былом и думах» рассказал о том, как спорили ночи напролет, как распадались дружеские связи из-за того или другого толкования гегелевских текстов. Такого интеллектуального накала, таких напряженных философских поисков Западная Европа не знала. И все же это не были объединения специально философские.

Первая попытка создать такое объединение - философское общество - была предпринята в Петербурге в 1880 г. Среди его организаторов были последователь Н. Данилевского славянофил К. Бестужев-Рюмин и видный критик почвеннического направления Н. Страхов. Владимир Соловьев, служивший тогда в Министерстве просвещения, составил план внутреннего распорядка общества. Однако этим людям, далеким от каких-либо радикальных идей, чьи интересы были устремлены в сферу религиозных, историко-фило-софских и национальных проблем, в организации общества было отказано. Правительство и в первую очередь министр просвещения Делянов опасались, что общество может стать местом нежелательных политических дискуссий.

Только в 1885 г. под руководством М. Троицкого было организовано при Московском университете первое философское общество в России - оно именовалось Психологическим обществом. Такое название определялось не только соображением тактики, но и убеждением, что психология - это подлинная основа философии. Такой замысел с самого начала предопределил особое внимание к проблемам человека, к назначению духовного мира личности. Во главе общества, число членов которого достигло тысячи человек, стоял Николай Яковлевич Грот. Он же явился и создателем практически первого русского специализированного философского журнала. Грот высказался с полной ясностью: «Я задумал журнал, чтобы отрезвить общество, направить его к высшим духовным идеалам, отвлечь от пустот политической борьбы и повседневных дрязг, помочь примирению интеллигенции с национальными началами жизни». Грот пояснял, что журнал должен утверждать веру в личного Бога, бессмертие души, свободу воли, веру в абсолютную красоту, добро и истину.

С полным основанием можно утверждать, что и общество, и журнал сыграли значительную роль в становлении философии религиозного идеализма и были до закрытия журнала (1918 г.) глашатаями и проводниками этой философии.

По примеру Московского - в 1898 г. было создано Петербургское философское общество, в котором активно участвовали не только философы - Мережковский, Булгаков, Розанов, но и религиозные деятели - Карташев, Тернавцев.

После революции 1905 г. философские общества в России возникают одно за другим - Петербургское религиозно-философское общество, Московское религиозное общество Владимира Соловьева, Киевское общество для изучения религии и философии. Все они проводили публичные заседания, выпускали журналы и сборники.

Н. Бердяев был тесно связан как с петербургскими, так и с московскими философскими обществами, горячо обсуждал волновавшие их проблемы философии и религии, вместе с Мережковским и В. Ивановым участвовал в спорах. Кроме того, Бердяеву, при всех его мистических увлечениях, была присуща глубокая социальная трезвость, которую не могли подавить, как он вспоминает, ни оккультная атмосфера ранней юности, ни тоталитарная революционность социал-демократии, ни атмосфера нового религиозного сознания Мережковских, ни магическое православие Флоренского, ни могущественная магия революционной стихии большевизма. «Я мог оставаться трезвым среди пьяных», - с гордостью пишет философ. Вот почему, вспоминая период первой русской революции, «среды» у Вячеслава Иванова, Бердяев замечал, что его поражал контраст: «На башне велись утонченные разговоры самой одаренной культурной элиты, а внизу бушевала революция. Это были два разобщенных мира».

После Октябрьской революции функции философских обществ, объединений, кружков существенно изменились. В условиях нараставшего идеологического монополизма эти общества явились своеобразными островками философских традиций, высокой культуры предреволюционной России, ее «серебряного века», составной частью которого была философская мысль.

Состав этих обществ качественно изменился, они утратили былую академичность и элитарность, они демократизировались. Но расширение состава этих обществ не отразилось на высоком уровне их деятельности. По-прежнему обсуждались проблемы истории философии, общечеловеческие вопросы - связи философии с религией и культурой. Проблемы коренных социальных преобразований осмысливались с точки зрения философии истории.

В Петрограде в первые послереволюционные годы продолжало действовать Философское общество при Петербургском университете. Его возглавил ученик Соловьева Э. П. Радлов, привлекший к деятельности общества авторитетных ученых-естественников - психиатра В. Бехтерева, географа Л. Берга.

На заседаниях общества выступали ведущие философы, среди них Н. О. Лосский, активно утверждавший идеи свободы личности. Он, в частности, утверждал, что личность свободна от предопределенности среды, от собственного прошлого, от самого Бога, создавшего человека свободным. Воздействие Бога на личность не носит характера принуждения, но лишь благодатной силы. Петроградское философское общество издавало в течение 1922 года и свой журнал «Мысль», где публиковались статьи ведущих философов - наследников идей В. Соловьева. Другим журналом, публиковавшим статьи по проблемам экономики, социологии, социальной философии, был журнал «Экономист», издаваемый Русским техническим обществом. На его страницах выступали веховский автор А. Изгоев, Питирим Сорокин, Бруцкус. Деятельность журнала получила особо резкую критику в работах В. И. Ленина («орган крепостников», «явные контрреволюционеры; пособники Антанты»)...

Докладчики на заседаниях Философского общества и Русского технического общества, авторы «Мысли» и «Экономиста» становились кандидатами на высылку из страны. Вслед за Москвой и Петроградом разнообразные философские общества, ассоциации, кружки один за другим возникают по всей России. Конечно, это была не единственная форма интеллектуальной активности народа, в первое после Октябрьской революции пятилетие - существовали различные формы марксистских политических и антирелигиозных кружков, исторических и правоведческих обществ. Но философские объединения в провинциальных городах, часто связанные с петроградскими и московскими философскими обществами и академиями, продолжали, как правило, идеи Соловьева, а также философов «серебряного века», тем более что некоторые из них были связаны с периферийными университетами, например С. Франк, преподававший в Саратовском университете, где функционировало фи-лософско-историческое общество.

Петроградский журнал «Мысль» сообщал о деятельности Костромского философского общества, воспроизводил доклад А. Ахмано-ва «Что такое философия?», в котором источник философии рассматривался как интеллектуальная интуиция -усмотренная в мысли идеальных данностей - и особое значение придавалось духовному опыту.

Философские общества, в которых обсуждались различные проблемы религиозно-идеалистической философии, активно функционировали в Ростове при Донском университете, в Чите при Государственном институте народного образования. В трудах, издаваемых в Чите, утверждалась идея «озарения» индивидуального субъекта познания временным содержанием с тем, чтобы преодолеть неустойчивость понятий в современной «теории исторического процесса».

В сборниках Ассоциации для изучения общественных наук в Казани печатались статьи ведущих российских философов и историков, например работа Р. Виппера «Кризис исторической науки» (1921 г.), где утверждались близкие Н. Бердяеву идеи о неминуемой гибели европейской культуры, в том случае, если вместо общечеловеческого ее содержания утвердится «классовая наука» пролетариата. Даже в далеком Ташкенте, при Среднеазиатском университете, возникли «кружки сомнения», целью которых провозглашался пересмотр основных положений марксизма.

Деятельность всех этих: и столичных, и провинциальных обществ и ассоциаций полностью укладывалась в ленинскую характеристику противников марксизма, которые рассматривали подобные учреждения «как самое удобное поприще для своих личных выдумок в области философии». Но общества продолжали до поры до времени существовать как своеобразные островки неофициальной философской мысли.

В начале 20-х годов в Москве существовала Религиозно-философская академия. Этим несколько торжественным названием именовался небольшой круг философов, социологов, историков культуры, собравшихся на квартире у Н. Бердяева. Сюда приходило, как свидетельствуют участники собраний, человек 20 - 25. На большие собрания в специально нанятый зал собиралось до 100 человек. Объединял всех этих людей, воодушевляя своим глубоким интересом к • истории философии, культуры, к судьбам России, - Николай Александрович Бердяев. Он был, как пишет Федор Степун, одной из центральных фигур философской, да и вообще духовной жизни тогдашней Москвы.

«Большевистский вихрь не только взволновал его, как всех нас, но и оплодотворил как немногих... В те годы, - пишет Степун, - насильнического попирания свободы и личности с особой силою ощущались „первозданные" реальности жизни и общение в духе становилось такой же Неотъемлемой потребностью, как еда и сон». Среди непременных участников этого философского «общения в духе» были философ С. Франк, поэты и философы Андрей Белый и Вячеслав Иванов, искусствовед Муратов, экономист Букшпан. Обсуждалось наследие Владимира Соловьева и Константина Леонтьева, судьбы философии и религии в России.

Особый интерес вызывало обсуждение только что полученной из Германии книги Освальда Шпенглера «Закат Европы». Книгу Шпен-глера участники собраний Религиозно-философской академии восприняли как продолжение идей русской философии - «раздумий» славянофилов, Достоевского и Данилевского. Федор Степун в своем докладе об этой книге выразил внутреннее несогласие с главной идеей немецкого философа - с его пророчеством о смертном часе Европы. Он говорил, что христианско-гуманитарнаякультура Европы не погибнет в значительной мере и потому, что ее идеи и дух восприняты Россией. На властный призыв Петра к европеизации, говорил Степун, Россия ответила через сто лет гениальным явлением Пушкина. Расцвет русской культуры в XIX веке предстал неопровержимым доказательством таящейся в Европе жизни. Шпенглер видел симптом гибели Европы в «рациональном марксистском социализме». Участники обсуждений книги полагали, что эти идеи получают в России особую интерпретацию, окрашиваются в <скифские»тона. Внутреннее религиозное и философское сопротивление идеям социализма приводит к духовному возрождению не только России, но и Западной Европы. Было решено выпустить сборник статей на основе обсуждений книги Шпенглера. И сборник этот вышел: «Освальд Шпенглер и „Закат Европы"» со статьями Бердяева, Степуна, Франка, Букшпана.

В академии обсуждались судьбы России, а на ее просторах, как пишет Ф. Степун, «повсюду горели имения, со злобой изничтожался сельскохозяйственный инвентарь, бессмысленно вырезался племенной скот и растаскивались на топливо и цигарки бесценные библиотеки».

В то же время он честно писал и о том, что видел в деревне: «Хоть и очень страшна и голодна была наша Ивановская жизнь, она во многом была интересна и замечательна». Далеко не все вокруг было разрушено, творила не власть, творил народ. Далеко не во всем согласный с властью, но благодарный ей за то, что она отодвинула господ и вплотную подпустила его к жизни.

Другим неформальным центром русской философской мысли послереволюционного периода была и существовавшая в 1918 -1923 году в Петрограде Вольная философская академия, которую впоследствии назвали Вольной философской ассоциацией, в просторечии - Вольфила. Среди ее учредителей, а впоследствии активных участников, были философы Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин, Э. Л. Радлов, историк русской общественной мысли Р. В. Иванов-Разумник, литераторы А. Блок и А. Белый, художник К. С. Петров-Водкин. Вольфила привлекала всю петроградскую интеллигенцию - в ее заседаниях участвовали и выступали на дискуссиях, в кружках отнюдь не только дипломированные философы, но и самые различные деятели культуры. Так, в документах Вольфилы и в воспоминаниях современников запечатлены имена писателей С. Есенина, Е. Замятина, А. Ремизова, О. Форш, Ю. Тынянова, литературоведов Б. Эйхенбаума, Б. Томашевского, В. Шкловского, режиссера В. Мейерхольда и многих других.

Слушатели Вольфилы - молодые интеллигенты, для которых обсуждение философских и общекультурных проблем являлось первоклассной интеллектуальной школой. Память о Вольфиле, нравственный Заряд интереса к философии и ее истории они пронесли через всю жизнь, передавая новым поколениям. Так создавался и укреплялся культурный слой, основа основ преемственности и прочности национальных философских традиций. Среди слушателей Вольфилы была Н. И; Гаген-Торн, этнограф, оставившая содержательные и наиболее полные воспоминания о заседаниях ассоциации.

Сохранившиеся в фондах Пушкинского Дома анкеты членов ассоциации свидетельствуют о том, что в Вольфиле были представлены в качестве слушателей люди различных сословных слоев и взглядов (студентов - 62 человека, ученых, врачей, инженеров - 42, матросов - 3). По возрасту это люди от 16 до 70 лет. По замыслу создателей ассоциации она, как говорилось в ее первом документе, «связывает себя со словом „академия" в память о первых источниках европейской культуры, когда наука, искусство и общественность еще были связаны цельностью и законченностью античного мировоззрения».

Чрезвычайно важно, что в условиях утилитарной и часто вульгарной классовой официальной пропаганды, в условиях, когда Пролеткульт громогласно отвергал роль культурного наследия, Воль-фила утверждала в духе традиций В. Соловьева общечеловеческие ценности культуры, ядром которой является философская мысль.

Академия, говорилось в ее первом документе, относится к философии «как к той хранительнице заветов единства, без которого нет ни Единого Человечества, ни единого Общечеловеческого Идеала». При этом Вольфила отнюдь не рассматривала себя как замкнутое элитарное образование, некую «башню из слоновой кости». В ее документах говорилось о стремлении объединить деятелей культуры и «связать их с народными массами через посредство... лекций, семинаров, диспутов, выставок, театральных представлений, литературных собраний».

Все эти суждения отнюдь не были формальными или продиктованными стремлением сохранить сообщество перед лицом петроградских властей. Это было искреннее стремление к действительному философскому просвещению народа, выражавшее традиционную демократическую ориентацию лучших представителей отечественной духовной культуры. Работа Вольфилы осуществлялась как на пленарных заседаниях (темы докладов: «Крушение гуманизма» - докладчик А. Бок, «Философия Платона», «Ф. Достоевский»), так и в кружках. Таковы кружки по философии символизма, философии творчества, философии культуры, философии марксизма. Дух равенства профессора и студента. Известного писателя и школьника, живой интерес к истории философии и культуры - все это создавало неповторимую атмосферу духовного богатства.

Об этом говорил известный математик, профессор Чебышев: «...Недавно пришел в Вольфилу и уже не могу оторваться от этого приюта свободной мысли, от этого оазиса. Всем присутствующим я должен сказать: „В Вольфиле нам дана возможность героизма, творческого духа"».

В Вольфиле осуществлялась живая передача философских традиций. Так, семинар по философии В. Соловьева вел Эрнст Львович Радлов - видный историк философии, бывший тогда директором Публичной библиотеки, близко знавший великого русского философа.

Одна из слушательниц семинара вспоминала: «Эрнст Львович, откинувшись в кресле, говорит: „Я помню разговор об «Оправдании добра» с Владимиром Сергеевичем. Мы ехали с ним на извозчике. Владимир Сергеевич читал мне свои стихи: «Милый друг, иль ты не знаешь, // Что все видимое нами // Только отблеск, только тени // От незримого очами». Это незримое несет «Оправдание добра»..."Заблестели воспоминания, как разноцветные стекла окна: то строгостью философских формулировок, то искрами соло-вьевского юмора... Почему-то самые живые воспоминания начинались всегда совместной поездкой: „Когда мы ехали с Владимиром Сергеевичем на извозчике..." Это была как бы формула присказки к сказке о прекрасной Даме Философии. Как „в некотором, царстве, в некотором государстве"».

В начале 20-х годов была предпринята попытка восстановить связь между русской интеллигенцией, жившей в условиях послеоктябрьской Советской России и философской средой предреволюционных лет с ее исканиями и размышлениями о человеке, его месте в мире, о судьбах России.

Таким новым философским обществом стал религиозно-философский кружок, созданный по инициативе Александра Александровича Мейера в Петрограде. Впоследствии, вплоть до 1928 года Мейер создал еще целый ряд аналогичных религиозно-философских кружков, через которые прошло до 200 человек. Главную задачу этих объединений Мейер видел в том, чтобы «сделать невозможной попытку уничтожить христианскую культуру».

Одна из основных идей основателя кружка заключалась в защите духовной свободы человека. Именно эта идея связывала Мейера и его слушателей с русской философской мыслью начала XX века. А. Блок кратко записал содержание одного из докладов Мейера: «Величайшая положительная сторона марксизма - то, что он не останавливается на просто политическом перевороте, он предполагает продолжение. Величайшая отрицательная сторона - нечувствие свободы, материалистическое отрицание личности; а свобода есть только свобода личности, иной свободы нет». В воспоминаниях участников кружка - Н. Анциферова, Е. Федотовой (жены философа Г. Федотова), в материалах зарубежных исторических сборников воспроизведено содержание деятельности этого религиозно-философского общества, идейная атмосфера собраний.

Так, среди тем, обсуждавшихся в 1921 - 22 годах: «Что аскетизму соответствует в истории», «Техника и религия», «Первородный грех и культура», «Божеское и человеческое в творчестве», «Неизбежна ли связь реакции и церкви», «О коммунизме», «Суд истории над западной теократией».

Среди участников кружкаА. Мейера -философы С. Аскольдов и Г. Федотов, востоковед Н. Пигулевская, пианистка М. Юдина, художница М. Неслуховская, партийный работник С. Маркус, многие представители петроградской интеллигенции - учителя, библиотекари, врачи. О числе участников кружков можно судить по тому, что в 1928 г. по «делу Мейера» было арестовано 200 человек. Многие идеи мейеровских собраний нашли свое выражение в двух номерах журнала «Свободные голоса», выпущенного под редакцией Г. Федотова в 1918 году. И в журнале, и на заседаниях кружка до начала 20-х годов звучал призыв к поискам контактов «с социализмом». Так, Г. Федотов в передовой статье к «Свободным голосам» писал: «Социализм, который вел его (человечество) к царству Божию на земле, а привел к бездне, должен найти в себе силы для возрождения... Время требует подвига: спасти правду социализма правдой духа...» В заявлении от редакции говорилось о признании социализма, но необходимости обоснования его в духе идеализма.

Один из участников кружка вспоминал, что атмосфера кружка воскрешала традиции знаменитого кружка Н. Станкевича 30-х гг. прошлого века - своей духовной возвышенностью, аскетической трезвой атмосферой, отсутствием резких споров, задевающих личности, бесконечным уважением друг к другу. Демократический характер кружка Мейера, его лояльность по отношению к новой власти вызвали резкое неприятие руководителей знаменитого элитарного петроградского Религиозно-филосо4»ского общества, во главе которого с начала века стояли Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Д. Философов. Хотя они и стремились к преодолению разрыва между интеллигенцией и народом, однако после Октября заняли абсолютно непримиримую позицию по отношению к общественным изменениям в стране. Поэтому вполне логично, что, резко осудив А. Блока за поэму «Двенадцать», они также отрицательно отнеслись и к «Свободным голосам». В их глазах это был величайший грех, отступление пред дьяволом. Для «петроградской школы», вспоминает Анциферов, мы оказались слишком левыми. Помимо идейных контактов с социализмом, попытки придать ему такой духовный облик, который бы не вел к разрыву с идеализмом и религией, привел участников кружка к идеям «нового сен-симонизма». К возрождению идей «феодального социализма» Ламенне, к нравственным поискам Жорж Санд.

Но уже в 1922 году у Мейера и других активных участников кружка наступает разочарование в социализме. На первый план все больше и больше выходят чисто религиозные интересы. Складываются определенные ритуалы и обрядовые традиции. Кроме традиционных «вторников» ядро кружка, именующее себя «Христос и свобода», начинает собираться по воскресеньям. Дискуссия на религиозно-философские темы, обсуждение этих вопросов в свободной форме, сохранение и чтение сочинений русских философов начала века - все это была одна из последних попыток внутри страны сохранить традиции русской религиозно-философской мысли.

Судьба участников кружка оказалась трагичной. В декабре 1928 года А. Мейер был арестован, в 1929 году приговорен к расстрелу, замененному десятью годами заключения в Соловецком лагере. Из 200 арестованных участников кружка было осуждено 70 человек. Всем им было предъявлено фальшивое обвинение в том, что ониучастники «контрреволюционного» общества «Воскресение», ставившего своей целью «воскресение старого режима». Суд по делу Мейера явился одним из звеньев продуманной расправы над технической и гуманитарной интеллигенцией («шахтинское дело», «пром-партйя», «союзное бюро меньшевиков», группа историков). На рубеже 20 - 30-х годов был нанесен непоправимый удар по представителям философской науки, начиная от рядовых посетителей филосо4юких собраний и кончая активными и известными философами (А. Лосев, «механисты», «меныпевистствующие идеалисты»). Свободная философская мысль, в том числе продолжение традиций русской философии начала XX века, была подавлена, расчищен путь беспрепятственному утверждению официального марксизма, полной изоляции от традиций философии русского Зарубежья, где Бердяев, Франк, Булгаков, Шестов, Федотов именно в эти годы интенсивно и плодотворно работали, развивая и применяя канализу социальных и культурных проблем современности лучшие традиции русской социально-философской мысли.

Очаги философской культуры складывались после 1917 года не только в Петрограде и Москве, не только в университетских центрах. Но и в небольших городах уездного уровня, где не было ни высших учебных заведений, ни традиций философской культуры. Одним из таких значительных ее очагов в первые послереволюционные годы оказался маленький город Невель, Витебской губернии (ныне Псковской области). В 1918 году в Неволе находились недавно окончивший Петроградский университет один из будущих крупнейших философов и культурологов XX века, ставший всемирно известным, М. Бахтин, философ и литературовед Л. Пумпянский, пианистка М. Юдина, музыковед В. Волошина, философ М. Каган, доктор Мар-бургокого университета. Эти люди оказались в уездном городе по рождению или приехав из столиц в трудные годы революции. Так сложился «невельский кружок М. Бахтина». Это был домашний философский семинар, где читались доклады, обсуждались научные труды. Среди них «Искусство и ответственность» М. Бахтина и две статьи М. Кагана «Как возможна история» и «Герман Коген». В процессе обсуждения вырабатывались идеи и концепции, которые в будущем (работы Бахтина о Достоевском, о глубоких механизмах развития культуры в различные эпохи) окажут такое значительное воздействие на философскую мысль. Участники Невельского кружка читали лекции, выступали на диспутах. Но недолог был век всех этих кружков и обществ. Но и разгром этих обществ не остановил живую и пытливую мысль отдельных философов.

Традиции русской философии продолжались в различных формах. До 80-х годов активно работал последний из философов «серебряного века» - Алексей Федорович Лосев (1893 - 1988), еще в 1911 г. вступивший в-Общество последователей Вл. Соловьева. А. Лосев, писавший труды и по античной философии, и по русской философии, в 1931 г. был арестован за книгу «Диалектика мифа» и после освобождения четверть века не мог печатать свои труды. Но в 60 - 80-х гг. он .создал книги, в которых идеи Платона-Соловьева раскрыты как великое достижение человеческой мысли.

Филологи и историки (Д. С. Лихачев, Н. Гудзий, С. С. Аверинцев, М. М. Бахтин) активно сохраняли и продолжали традиции русской философской мысли, начиная с ее истоков. Значителен вклад В. Ф. Асмуса в разработку истории русской мысли рубежа веков.

Настоящим научным подвигом явилась деятельность великого ученого В. И. Вернадского (1863 - 1945), соединявшего естественнонаучные исследования с развитием русских историко-философских традиций.

Значительным явлением в истории русской философской мысли явилась теоретическая деятельность В. И. Вернадского. Он был одним из немногих русских ученых в послеоктябрьской России, кто глубоко осознавал недопустимость догматизма и схоластики, то есть слепого следования лишь одному, какому либо философскому учению. В. И. Вернадский, следуя традициям русской философской мысли (Ломоносов, Герцен, Тимирязев и др.) был убежден, что влияние философской мысли на развитие естественных наук и наук о человеке чрезвычайно велико. Он писал о том, что ученый, подойдя к крупным научным обобщениям, неизбежно встречается с философскими понятиями и должен считаться с достижениями философской мысли. В то же время и философ, замечал Вернадский, неизбежно опирается на научные факты, обобщения, гипотезы. Но для такого взаимопроникновения философии и науки необходимо многообразие философских идей. Вернадский высказывает мысль, звучавшую смело и даже еретически» в условиях 20 - 30-х годов, когда в Советском Союзе утверждалась как единственно возможная только одна философия - марксистско-ленинская - диалектический материализм. Вернадский отнюдь не отрицал право на существование этой философии. Так, он писал академику Волгину, что «обсуждать научный материал схемами и методами диалектического материализма представляется мне нужным и полезным делом». Но Вернадский решительно отвергал претензии официальной философии на непререкаемую истину. В отличие от науки, замечал он, общеобязательно-стидостиженийнетвфилософии. Наука жеоднаиедина. Ее установления общеобязательны. Есть, в конце концов, одна ботаника, одна зоология, одна геометрия, и все их данные равнозначны для всего человечества, для всякого ученого, каждого философа.

Другое дело - философия. Нет ни одной эпохи в истории человеческой мысли, когда бы в ней существовала одна-единственная философия. Этого не было даже в эпоху господства средневековой схоластики. Тем более в двадцатом веке. Всегда одновременно существуют самые противоположные философские системы. Эти исключительно смелые мысли были высказаны Вернадским в условиях, когда философия марксизма-ленинизма практически рассматривалась как государственная идеология, составная часть марксизма. Она изучалась во всех учебных заведениях Советского Союза, все же другие философские учения рассматривались либо как домарксистские, уже изжившие себя, либо как немарксистские и антимарксистские, подлежащие критике в той или иной форме.

Активная же защита этих философских учений и тем более критика диалектического материализма рассматривались как покушение на государственную идеологию, советскую систему ценностей и могли служить «основанием» для репрессий.

Вернадский считал большим уроном для духовной жизни страны то, что «русская философская мысль почти не имеет возможности выйти в нашей стране наружу, за исключением диалектического материализма». В отличие от большинства «официальных» философов, он придавал особое значение истории философии, справедливо считая ее школой человеческой мысли. Особое значение придавал он истории философской мысли всех времен и народов - и русской, и западноевропейской, и восточной - индийской и китайской. Именно поэтому он поддерживал исследования в области истории философии, высоко оценив вышедшие в 40-х годах два тома «Истории философии». Он утверждал непрерывное развитие и многообразие философских систем. Такие крупные философские системы, как учения Фомы Аквинского, Гегеля, Маркса, должны рассматриваться не как застывшие, а как дающие начало новым философским знаниям. При этом, подчеркивал Вернадский, «характерной чертой нашего времени является возрождение и усиление идеалистических ее течений», в то время как «диалектический материализм очень мало заметен в современной философской мысли - это есть пережиток гегельянства».

Естественно, что эти смелые мысли, высказанные Вернадским в разных формах и обобщенные в «Записке о выборах члена Академии по отделу философских наук» (1928 год), вызвали резкую критику, доходившую до политических обвинений. Оппоненты Вернадского выискивали в его концепциях, в том числе в концепции ноосферы (см. дальше), проявления «идеализма» и «идеологической контрреволюции, или диверсии».

Чтобы представить духовную атмосферу тех лет необходимо обратиться к суждениям противников Вернадского, не желавших видеть в стране ни одного другого философского учения, кроме избранного ими. Их статьи не имели ничего общего с плодотворным практическим научным обсуждением проблем и, по существу, напоминали настоящие доносы. Так, академик А. М. Деборин писал, что «все мировоззрение Вернадского, естественно, глубоко враждебно материализму и нашей современной жизни, нашему социалистическому строительству». Другой критик писал в 1931 году в журнале «Под знаменем марксизма», что мировоззрение В. И. Вернадского - «знамя реакционных сил».

Отвечая своим противникам, Вернадский писал в «Известиях Академии наук», что они приписывают ему мистику, основание новой религиозно-философской системы, характеризуют его как мистика, идеалиста. Я должен протестовать против всех таких определений, продолжал он, не потому, чтобы я считал их для себя обидными, но потому что они высказаны людьми, говорящими о том, чего они не знают.

В. И. Вернадский был подлинным русским философом, чье философское творчество основывалось на глубоком проникновении в сущность мировых процессов и не укладывалось в узкие рамки отвлеченных рассуждений философов того времени. Он не просто рассуждал о диалектике, о ее законах (развитие, борьба противоречий, взаимосвязь количества и качества), но был как бы погружен в диалектику реальных процессов взаимосвязи человека, земли, космоса.

Разрабатывая новую картину мира, Вернадский привлек данные геохимии, геологии, астрономии, биологии, антропологии. Этого ученого-философа, подлинного энциклопедиста двадцатого века по праву ставят в один ряд с Ньютоном, Дарвином, Ломоносовым, Эйнштейном. Вернадский творчески продолжил и развил традиции русского космизма.

Центральная идея научно-философских поисков Вернадского - учение о ноосфере (ноос - ум, разум по-древнегречески). Это учение было изложено в книге Вернадского «Биосфера» (1926 г.), а также в многочисленных статьях, обобщенных в работе «Философские мысли натуралиста». Он показал, что кроме литосферы - верхней части земной коры, атмосферы существует и биосфера, то есть среда «живого вещества» во всех ее проявлениях в океанах и на суше. Между биосферой и косной, безжизненной частью земли происходит непрерывный обмен - движение атомов. При этом Земля и ее биологическая оболочка тесно связаны с космической средой. Вернадский вводит понятие, имеющее глубокий научный, философский и художественный •смысл - Лик Земли, то есть ее «изображение в Космосе, вырисовывающееся извне, со стороны, из дали бесконечных земных пространств». Эта картина мира продолжает идеи Ломоносова, Федорова, русской фи-лосо4гской поэзии Тютчева и Фета, как бы взглянувших на Землю извне, из Космоса. Но Вернадский наполняет эту картину реальным содержанием . Он раскрывает на основе земных многих наук, что биосфера испытывает воздействие космических излучений, она включается в круговорот вещества и энергии .Эта живая природа,связанная и с безжизненной частью земли, и с Космосом, образует благодаря почве, ландшафтам, природным зонам с их богатейшей жизнью растений и живых существ основу, на которой развивается вся жизнь человека, общества - материальная, научная, культурная. Тем самым человек включается в систему природного, космического круговорота.

Научная мысль человека, коллективный разум и коллективный труд всего человечества приводят к тому, что биосфера переходит в новое состояние - ноосферу. Цивилизация - результат мысли и труда людей - не может прерваться или уничтожиться, это уже природное явление, оно образует ноосферу. Поэтому человечество должно осознавать себя в общепланетарном масштабе и беречь биосферу - свой общий дом, тем самым беречь и сохранить себя. Таким образом, человек, его разум включаются в систему космических процессов. Но осознание этого требует не только коллективных усилий ученых различных стран и народов, но и соединения всех познавательных способностей человека. Иначе говоря, и наука, и философия, и религия, и искусство должны служить единой цели - познанию мира и человека.

Вернадский писал, что «философская мысль и религиозное творчество, общественная жизнь и создания искусства теснейшим и не-разрывнейшими узами связаны с научным мировоззрением».

Таким образом, Вернадский продолжал традиции не только русского космизма, но и идеи Владимира Соловьева, и Павла Флоренского, идеи философии всеединства, объединяющие философию, науку, религию, искусство.

Истина - Добро - Красота - эта формула в новых условиях послеоктябрьской России пронизывает философское творчество Вернадского. Все явления научной и общественной жизни он оценивает в лучших традициях русской философии - с позиций истинности, честности, справедливости. Недавно (в 1988 году) опубликованы отрывки из дневников, которые ученый вел многие годы жизни. Из них следует, что Вернадский никогда не был ослеплен и подавлен официальной пропагандой и всегда был убежден, что равенство, о котором говорилось в социалистических документах, «невозможно без свободы мысли». Но этой свободы нет. Более того - в стране «миллионы рабов-заключенных, в том числе цвет нации и свет партии, обеспечившие ее победу». В результате истреблена интеллигенция, партия «обезлюдела». Каждое слово такого дневника могло стоить Вернадскому жизни. Но великий русский ученый и философ до конца своих дней (умер в 1945 году) оставался верен лучшим традициям русской мысли, всегда стремившейся к нравственной оценке явлений жизни, к истине, добру и красоте.

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!