Дееспособность лиц: опека и попечительство

31 Дек 2014 | Автор: | Комментариев нет »

Дееспособность в римском праве зависела от возраста лица, а также от его телесного состояния и душевного здоровья. В римском обществе негласно утвердились две шкалы опре­деления возраста: по физической зрелости, достаточной для дееспособности, и по степени соответствия представлениям о мужественности. Последняя включала в себя такие времен­ные границы: до 15 лет (ante XV arinorum) pueritia (мальчи­шество), 15-30 лет — adulescentia (юность), 30-45 лет — ju-ventus (молодость), 45-60 лет — seniores (пожилой человек), ab LX annorum — senectus (старчество). Сама по себе старость не делала ничтожным дарение, завещание или сделку — та­ково было мнение юристов Рима о влиянии возраста на дее­способность человека («Sola, ас per se, senectus donationem, testamentum aut transactionem non vitiat»).

Другая шкала возраста указывала на степень дееспособ­ности лиц. Дети обоего пола [ab natu ad VII annorum] называ­лись infantes (неговорящими), не знающими нужных слов для совершения юридически значимых действий, поскольку не осознавали их значимости и последствий: «Infans et qui infantiae proximus est, non multum a furioso distant, quia hujus aetatis puppili nullum intellectum habent» (Institutiones Jus-tiniani). В этом возрасте дети совершенно недееспособны, не могут приобретать, обязываться, не отвечают за противо­правные действия. По достижении 10 лет они становятся impuberes infantia majores. В этом возрасте они, если уже ста­ли personae sui juris, могли сами заключать сделки inter vivos только для приобретения, а в остальных случаях — только при содействии опекуна; их самостоятельные двусторонние сделки обязывали только другую сторону.

Среди impuberes infantia majores различались pubertati proximi и infantiae proximi, без указания определенных пре­дельных границ. Это различие получало значение в том слу­чае, если малолетний совершил деликт и требовалось опре­делить, действовал ли он сознательно или нет. Если же эти лица были alieni juris, то могли только приобретать в пользу обладателя власти, но никак не обязываться. Изначально они отвечали за все частные правонарушения (delicta); такая же ответственность установлена была и для impuberes pubertati proximi (10-12 лет): считалось, что они понимают неправо­мерность своих деяний и должны отвечать за них: «Malitia supplet aetatem» («Злой умысел возмещает недостаток воз­раста»). Квинтиллиан в «Наставлениях для оратора» (I. 3) писал: «Наказывать детей телесно (...) низко и свойственно только рабам. (...) Ребенок, которого не исправляют выгово­ры, привыкнет к побоям и будет переносить их с рабским упрямством». «Impubes omnibus officiis civilibus debet absti-nere» (Ulpianus).

Молодые люди следующей возрастной ступени от 14 до 25 лет (ab XIV (pueri; ab XII puelae) ad XXV annorum (puberes minores quam XXV annis natu; adulescentes, juvenes)) были, в принципе, полностью дееспособны. «Puberem Sabinus et Cassius eum esse putant, qui habitu corporis pubertatem ostendit, id est eum, qui generare potest» (Gajus). Наличие половой зре­лости (pubertas) было основанием считать таковых персон дееспособными. У юношей ее признаком было появление пер­вых усов (pubes), у девочек — facultas penim (membrum virilem) accipere viripotens virgo matura. Молодые люди в этом возрасте могли заключать брак: «Sponsalia tarn inter puberes, quam inter impuberes contrahi possunt» (Paulus). Малолетство прекращалось у юношей в тот момент, когда по приговору семейного совета они снимали детское одеяние и надевали на себя мужскую тогу (toga virilis). Этот торжественный момент жизни происходил обычно на пятнадцатом году их жизни. Признаком совершеннолетия признавалось наступление по­ловой зрелости, что в древности могло считаться также сви­детельством способности юноши к военной службе, и только в императорское время установилось точное мерило совер­шеннолетия — 14-летний возраст.

По мнению прокулианцев, малолетство мужчин прекра­щалось с наступлением четырнадцатилетнего возраста, саби-нианцы же продолжали стоять за индивидуальное освиде­тельствование, потом сложилось третье мнение, которое со­единяло оба условия вместе. Юстиниан остановился на том, что принял мнение прокулианцев. Напротив, относительно женщин, по свидетельству юристов, никогда не сомневались в том, что их совершеннолетие наступает с двенадцатилет­него возраста. Вероятно, этот точный предел установился так­же не сразу; но, во всяком случае, в древнейшее время вопрос о совершеннолетии женщин, если дело касалось опеки, не представлял особого практического интереса, так как они со­стояли тогда под вечной опекой.

Впоследствии, однако, на основании lex Plaetoria для под­тверждения полной дееспособности стали требовать достиже­ния 25-летнего возраста. Отсюда произошло деление puberes на puberes minores XXV annis м pubores majores XXV annis. Относительно юридического положения puberes minores не были выработаны, однако, однообразные правила. Девушка-сирота оставалась под опекой до тех пор, пока, выйдя замуж, не попадала под власть мужа. «Meliorem condicionem suam facere potest minor, deteriorem nequaquam» («Несовершенно­летний может улучшать свое положение, но никак не ухуд­шать его»). «Minor ante tempus agere non potest in casu proprie-tatis, nee etiam convenire» («Несовершеннолетний недееспосо­бен по делам о праве собственности и не может даже вступить в договор»). «Minor non tenetur respondere durante minori aeta-ti» («Несовершеннолетний не считается ответственным в течение всего этого времени»). Против лиц, обманывавших (circumscriptio adulescentis) несовершеннолетнего, претор применял несколько способов защиты. Во-первых, пострадав­ший мог подать публично-правовой (популярный) иск о де­нежном штрафе (judicium publicum rei privatae legis Plaeto­riae). Этот же закон был правовым основанием для подачи част­ноправового иска об отмене порочной сделки. Выигрыш по этим искам инфамировал мошенника. Несовершеннолетний мог отразить любой иск о своих обязательствах по отноше­нию к взрослым с помощью exceptio legis Plaetoriae. Однако такая надежная система защиты прав этих лиц привела к дру­гой крайности: молодые люди, чьи сделки становились оспо­римыми, практически лишились кредита и всякой возможно­сти заключать их. Выходом стал институт попечительства над ними — cura minorum.

На дееспособность влияли также телесные недостатки и душевные болезни. Слепые (caeci), немые (muti) и глухие (surdi) были ограниченно дееспособны: «Surdus et mutus, si non in totum поп audiant aut non loquantur, ab honoribus civilibus, non etiam a muneribus excusantur» (Paulus); Qui manus amisit, testamentum facere potest, quamvis scribere non potest» (Pau­lus). Они не могли быть судьями, когниторами, не могли заклю­чать стипуляцию. Среди душевнобольных различались ума­лишенные (furiosi, dementes) и слабоумные, идиоты (mente capti, fatui). Такие лица были лишены всякой дееспособности. Наличие душевной болезни было препятствием для соверше­ния юридически значимых действий. Delirium было состояни­ем, при котором лицо не осознавало окружающего мира или представляло его себе нереально. В частности, безумные (dementes) были недееспособны ipso facto, не отвечали за про­тивоправные деяния, пока были невменяемыми (душевно­больными — «dum fuit non compos mentis»).

Если их душевная болезнь хотя бы на время проходила, то в промежутках просветления их правовая дееспособность восстанавливалась и наступала ответственность за delicta et crimina; в это время они могли составлять завещания: «Furiosus tempore intermissi furor is testamentum facere potest». Безу­мие не позволяло вступать в брак, так как для этого требова­лось согласие, но не отменяло законного брака, заключенный ранее: «Furor contrahi matrimonium non sinit, quia consensu opus est, sed recte contractum non impedit». «Si furiosus est, agna-torum gentiliumque in eo in pecuniaque ejus potestas esto» (Lex XII tabularum secundum Ciceronem).

Расточители (prodigi) уже по цивильному праву подвер­гались ограничениям дееспособности. Над их bona paterna avitaque, т.е. имуществом, доставшимся по наследству от отца или деда, учреждалось попечительство — сига. Расточители (prodigi) проматывали свое имущество до тех пор, пока пре­тор не лишал их jus commercii (interdictio bonorum): «Prodigus interdicitur bonorum suorum administratio» (Gajus). Расто­читель лишался права отчуждать принадлежащие ему объ­екты и права выдавать обязательства на свое имя, право же вступать в выгодные для него сделки, например принимать дарения и отказы, не отнималось у него. В таком виде поста­новления о расточителях перешли в основном и в современ­ное право. В то же время расточитель, переставший быть та­ковым, участвовал в завещательном процессе: «Prodigus, recepta vitae sanitate ad bonos mores reversus, et testamentum facere potest et ad testamentum sollemnia adhiberi potest» (Paulus). Сенека в одном из писем к Луцилию (120.8) так харак­теризовал расточителя: «...Он .прикидывается щедрым, хотя между умеющим одарять и не умеющим беречь — разница огромная». Лишенные способности мыслить (слабоумные, идиоты) в правовом отношении приравнивались к безумным (furiosi); считалось, что они не знают моментов просветления. Тот признается невменяемым, кто делает ошибки в собствен­ном имени: «Fatuus praesumitur, qui in proprio nomine erat». Телесная болезнь иногда имела юридическое значение. Раз­личали болезнь в узком смысле — morbus, в особенности ост­рую болезнь (morbus sonticus), и далее постоянные недостат­ки, vitia corporis, как то: глухоту, немоту, неспособность к по­ловому сожительству (facultas coeundi ad infinitum) и т.д.

Юридическое значение этих моментов различалось. Напри­мер, немые и глухие не могли заключать словесных догово­ров, скопцы не могли вступать в брак и усыновлять других лиц и т.д. Из всего этого ясно, что Дееспособность есть особый вид правоспособности, и поэтому всегда бывает так, что тот, кто имеет дееспособность, имеет тем самым и правоспособ­ность; понятно также, что полная правоспособность включа­ет в себя и дееспособность1.

В зависимости от причин и степени отсутствия дееспо­собности в римском обществе и праве устанавливались раз­личные формы контроля за действиями таких лиц. Такими формами были опека (tutela) и попечительство (сига). Опека (tutela — «охрана») устанавливалась над самостоятельными лицами (personae sui juris) с ограниченной дееспособностью; следствием этого было то, что они не могли сами вести свои дела: «Опекуны назначаются как мужчинам, так и женщи­нам: но мужчинам, хотя и неполовозрелым, по крайней мере, вследствие неустойчивости возраста, женщинам же, как не­половозрелым, так и взрослым, как из-за слабости пола (propter sexus inf irmitatem), так и из-за незнания обществен­ных дел (propter forensium rerum ignorantiam)» (Ulpianus). Известно такое определение сущности опеки, взятое Пав­лом у Лабеона: «Опека есть признанная и дозволенная ци­вильным правом власть над свободным для его защиты, по­скольку тот по своему возрасту не способен сам защищать себя» («Tutela est vis ас potestas in capite libero ad tuendum eum, qui propter aetatem sua sponte se defendere nequit, jure civili data ac permissa»). Опека в ее древнейшем виде была семейно-родовым учреждением; действия опекуна могли контролироваться его сородичами, но их не касалась государ­ственная власть. Государству приходилось только признать ее неприкосновенность. Поэтому с юридической точки зре­ния древнейшее положение опекуна есть положение властителя. Его власть характеризуется как vis ас potestas — формула, которая сохранилась еще в определении опеки поздними юристами. В глубокой древности tutela была власт­ным отношением; опекуну (tutor) эта власть давалась ради охраны интересов опекаемого (pupillus) и его семьи. В зави­симости от объекта в римском праве различали опеку над несовершеннолетними (tutela impuberum) и женщинами (tu­tela mulierum). Первая разновидность прошла сложный путь развития со времен архаического до постклассического пра­ва. В эпоху Республики преобладала идея защиты несовер­шеннолетнего, которая постепенно превратилась в обязан­ность, в эпоху поздней империи она стала уже бременем (munus); при этом действовал принцип: «Tutor incertus dari поп potest» (Paulus). Девушка-сирота оставалась под опекой до тех пор, пока, выйдя замуж, не попадала под власть мужа. Древнейшей разновидностью опеки была tutela legitima: lex XII tabularum обязывал ближайших агнатов стать такими опекунами: «Quibus testamento quidem tutor datus non sit, iis ex lege XII tabularum agnati sunt tutores, qui vocantur legitimi» (Gajus). Если их не было, то опекунами становились gentiles, которые отпали еще в классическую эпоху.

При Юстиниане стали призываться мужские когнаты. Законным опекуном для либерта был его патрон. Призванное лицо становилось опекуном ipso jure без дополнительного на­значения, но и без права отказа от этой обязанности — jus abdicandi (до конца II в.); только в постклассическом праве у них появилась возможность уклониться от нее по серьез­ным основаниям (excusatio a tutela). Вначале она допускалась только при опеке по официальному поручению. Основаниями для отказа были старость (senectas), болезнь (morbus latus), военная (militia) или общественная (rei publicae causa) служ­ба, многодетность, наличие другой опеки. Магистрат не допус­кал до опеки должника или кредитора опекаемого, расточи­теля, глухого, немого, слепого: «Mutus tutor dari non potest, quoniam auctoritatem praebere non potest. Surdus tutor dari non potest, quia non tantum loqui, sed audire tutor debet». He могли быть опекунами несовершеннолетние, солдаты, мона­хи, епископы. Сенатусконсульты установили, что опекуны глухие, немые и сумасшедшие подлежат устранению и заме­няются опекунами по назначению, ро своей собственной ини­циативе юристы указывали не допускать к опекунству таких лиц, если они были указаны в завещаниях. Впрочем, завеща­тельное назначение опекуном лица сумасшедшего юрист Па­вел соглашался понимать как назначение условное: назначен­ное лицо становилось опекуном, если выздоравливало. Несо­вершеннолетний не может быть опекуном такого же лица, ибо тот, кто не понимает, как управлять собой, считается неспо­собным хорошо управлять другими. Более поздней была опе­ка по завещанию (tutela testamentaria), известная также по Законам XII таблиц. Назначение опекунов завещаниями рано или поздно подорвало авторитет агнатов. Юлий Павел оста­вил нам следующее интересное свидетельство: «...Мы можем назначать в своем завещании опекуном кого угодно, хотя бы претора или консула, ибо так постановляет Закон XII таблиц». Завещатель назначал опекуна по имени (nominatim) в самом завещании; если после его смерти его несовершеннолетний наследник становился лицом самостоятельным, то к завещанию присоединялось дополнение: «Permissum est parentibus liberis, quos in potestate sua habent, testamento tutures dare» (Gajus). Такой опекун (tutor dativus) вступал в свои обязанности ipso jure после вступления наследника в свои права; в некоторых спорных случаях его полномочия подтверждал магистрат. Данная опека считалась почетной функцией, и опекун мог от нее отказаться (abdicatio tutelae), но со времен Клавдия — при наличии серьезных оснований. В завещании Юлия Цезаря «многие убийцы были им названы в числе опекунов его сына, буде таковой родится» (Suet. Div. Jul. 83.2). Lex Atilia de tutore dando («200 г. до н. э.) поручал претору назначить опекуна по предложению любого лица, если у опекаемого не было tutor legitimus sive testamentarius; опекун назначался для tutela impuberum atque mulierum. Tutor Atilianus впоследствии на­значался консулом (начиная с правления Клавдия: «он постановил, чтобы опекуны сиротам назначались вне очереди кон­сулами»)1, с Марка Аврелия — praetor tutelarius, в провинци­ях — наместниками «Si forte praeses provinciae manumiserit vel tutorem dederit, priusquam cognoverit successorem adveni-sse, erunt haec rata» (Celsus). Lex Julia et Titia («=100 г. до н. э.) распространил действие Атилиева закона на провинции, и та­кой опекун назывался tutor Titianus. Tutor Atilianus мог быть принужден к принятию на себя опекунских обязанностей, од­нако он мог оправдаться (excusatio). Атилиев закон никоим об­разом не закрывал назначенным, опекунам возможности отка­зываться от принятия назначения, источники указывают на это как на одну из причин отмены этого закона. После того tutor dativus при своем отказе должен был представить на свое ме­сто другого кандидата, более подходящего (potioris nominatio). По словам Ульпиана, пока не исчезла надежда иметь опе­куна по завещанию, до тех пор опекун по закону устраняется. Законной опеке не доверяли, и когда не могли заменить ее за­вещательной опекой, то давали оцекуна по назначению. По аналогии с последним из вышеприведенных случаев опекун назначался претором и тогда, когда в плену находился закон­ный опекун. До времен классического права опекуном мог быть только мужчина, в том числе и filius families; женщины (мать и бабушка как tutrix) смогли стать опекуншами позже. Импе­ратор Север возложил на мать малолетнего обязанность за­ботиться о назначении опекуна, когда такового не было. Она рисковала лишиться следующей ей доли в наследстве после своего сына, если при жизни его вовсе не просила об опекуне для него или исполнила это небрежно, лишь бы избавиться от своей обязанности, например предложила в опекуны небла­гонадежное лицо или такое, которое имело право уклониться от принятия должности. Распространительное толкование этого постановления юристами во многом расширило обязан­ности матери. В 357 г. император Констанций возложил те же обязанности на деда и бабку, а в 439 г. Феодосии II — на всех наследников малолетнего. В 479 г. те же обязанности матери были установлены императором Зеноном относительно детей, рожденных в конкубинате. Подобные же обязанности лежали также на вольноотпущенных, с которых взыскивалось строго, если они не заботились о назначении опекуна к малолетним детям своего умершего патрона. Установление таких обязан­ностей было очевидной необходимостью, поскольку магист­рат не обладал правом назначения опекунов по своей собствен­ной инициативе. Над одним лицом могла быть установлена опека нескольких лиц (contutela). Властные полномочия мог­ли принадлежать им совместно и нераздельно, но могли быть и распределены (contutores (tutela divisa)), и один из них, бу­дучи ведущим (tutor gerens), был под контролем остальных, помогавших ему. Павел же утверждал, что «habentibus tutores tutor dari non potest».

Совокупность обязанностей опекуна по надлежащему управлению делами подопечного называлась officium tutoris. Юридические сделки совершались и процессы велись им от сво­его собственного имени. Агнаты и патрон выступали опекунами малолетнего не ради каких-либо гуманных целей; в качестве его возможных наследников они были озабочены тем, чтобы иму­щество малолетнего не было расхищено из-за его неопытности и бессилия. В более поздних юридических определениях опеки сохранилось ясное воспоминание об этой древнейшей ее черте. Среди обязанностей опекуна его властные полномочия над лич­ностью опекаемого постепенно отходили на второстепенные по­зиции: опекун обеспечивал воспитание и содержание подопеч­ного, для чего он мог купить грека-раба, платя ему за обучение: «Tutor non rebus dumtaxat, sed et moribus pupilli praeponitur». На первое место выходили его властно-распорядительные пол­номочия по управлению имуществом опекаемого. Приступая к исполнению своих обязанностей, опекун предоставлял ему обеспечение (satisdatio rem pupilli salvam fore), обязан был сде­лать опись его имущества (inventarium) и обеспечить его сохран­ность: «Tutores, testamento dati, satisdare non coguntur, quia fides eorum et diligentia ab ipso testatore probate est» (Paulus).

В правление Константина введена была генеральная ипотека подопечного на все имущество опекуна (hypotheca omnium bonorum). В случае необоснованного колебания (tutor cessans) опекун отвечал за вред, причиненный такими действиями. По отношению к вещам опекаемого он высту­пал в роли собственника (domini loco): приобретал за него права собственности и владения (для приобретения иных прав использовались рабы опекаемого). Опекун также вы­ступал в интересах опекаемого в судебных процессах, при­нимал на себя обязательства; начиная с правления Юлиана (355-363 гг.) подопечный становится объектом и субъектом исков из-за их невыполнения (actiones utiles). Ответчик мог возразить опекуну с помощью exceptio curatoria, которая от­рицала процессуальные полномочия последнего. Опекун управлял имуществом опекаемого лица, действуя bona fide. Он мог отчуждать ненужные и подверженные порче вещи; oratio Severi (195 г. н. э.) запретила опекуну отчуждение и за­лог сельских или пригородных земельных участков подопеч­ного (praedia rustica vel suburbana); то же относилось и к цен­ным движимым вещам (res mobiles); «Tutor rem pupilli emere non potest» (Paulus); исключение допускалось лишь в случае особых уважительных причин и не иначе как с разрешения начальства.

Константин распространил то же правило на городские участки и ценные движимости,. Юстиниан — на доходы с опе­каемого имущества. Опекун не должен был извлекать выгоды из своего опекунства: «Lucrum facere ex pupilli tutela tutor non debet». Принятие на себя обязательств и отчуждение имущест­ва, совершаемые опекаемым, получали правовую силу только в присутствии и при подтверждении опекуна (auctoritas tutoris), иначе опекаемый будет отвечать, secundum rescriptum Antonini Pii, за неправомерное обогащение. Если несовершеннолетний клятвенно (jusjurandum minoris) подтверждал обязательство, взятое им на себя без участия опекуна, он не мог добиться restitutio in integrum. Опекун мог улучшить, но не ухудшить имение наследника, находящегося у него под опекой: «Custos statum haeredis in custodia existentis meliorem, non deteriorem, facere potest».

Папиниан отмечал, что прокуратор отвечает по иску из договора поручения, а не кражи, е\сли он не отнимает тайно порученные вещи, а не возвращает переданные. Из отноше­ний обоих лиц возникали претензии, защищаемые actio rationibus distrahendis (о разделе счетов) (in jus, poenalis, in duplum, sine transmissione in hereditate) et actio tutelae. Пода­вать первый иск мог бывший опекаемый по окончании срока опеки, если опекун растрачивал в свое время часть его иму­щества. К судебной ответственности он призывался особым иском преторского происхождения (actio tutelae) и «давал от­чет во всем, что сделал, когда не должен был делать, и во всем, чего не сделал, отвечая при этом за злой умысел, неосторож­ность и за ту степень нерачительности, которую он не допус­тил бы в своих собственных делах». В практике этого иска был выработан ряд правил о том, как опекун должен действовать в различных случаях, как он должен управлять делами мало­летнего, вести его процессы, содержать его и воспитывать.

Второй иск (in jus, in personam, bonae fidei, famosa) быв­ший подопечный предъявлял своему опекуну с требованием возмещения умышленно причиненного ущерба, позже — того же, совершенного из-за небрежности. Со времен Клавдия про­тив бездеятельного опекуна можно было подать actio tutela utilis; объектом такого иска со времен Марка Аврелия стал и tutor cessans. Этот император «первый назначил претора по опекунским делам, чтобы установить больший порядок в на­значении опекунов, тогда как раньше для назначения опеку­нов обращались к консулу» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. X. 11). При 1рстиниане стали различаться actio tutelae directa, с по­мощью которого опекун привлекался лишь за diligentia quam in suis, а также actio tutelae contraria, подачей которого быв­ший опекун взыскивал затраты, понесенные им в интересах подопечного; стороны были участниками в judicium curationis. Со времен Траяна против муниципального магистрата быв­ший подопечный мог подать actio subsidiaria, если такой чиновник подобрал в свое время неплатежеспособного опекуна, с которого потом нельзя было взыскать нужную сумму. По Законам XII таблиц было известно также смещение опекуна, который своими действиями или личными качествами воз­буждал сомнение в своей благонадежности (remotio suspecti tutoris). В точности неизвестно, как именно происходило сме­щение опекуна в древности; во всяком случае, довольно рано оно перешло в ведение магистрата. Об этом можно сделать вывод из того, что полномочие на смещение опекунов подра­зумевалось в числе обыкновенных полномочий юрисдикции. Магистрат смещал опекуна, если ему предъявлялось основа­тельное требование об этом (accusatio suspecti). Против опе­куна, который умышленно и бесчестно нанес ущерб подопеч­ному, по заявлению любого лица могло начаться публичное уголовное разбирательство (accusatio sive postulatio suspecti tutoris). Если доказывалась его вина в когниционном произ­водстве, то магистрат объявлял его недостойным доверия (tu­tor suspectus) и отстранял от опеки. Такой бывший опекун становился infamis. В постклассическом праве в этом процес­се разбирались и обвинения против попечителей. Право предъявить таковое принадлежало каждому римскому граж­данину, т.е. accusatio suspecti относилось к actiones populares — достаточно верный признак того, что смещение неблагонадеж­ных опекунов перешло к судебным органам по наследству от семейно-родовой власти. Самр понятие неблагонадежности менялось.

Во время издания XII таблиц неблагонадежностью могли считать наиболее резкие злоупотребления, в особенности ког­да речь шла о смещении опекуна-агната или опекуна-патро­на, которые по сравнению с опекунами по завещанию имели основание считаться наиболее неприкосновенными. Ульпиан замечает, что судебной проверке подлежит благонадежность всех опекунов, как назначенных завещанием, так равно агна­тов и патронов, и из этого его замечания можно заключить, что когда-то, до Ульпиана, в данном случае могло существо­вать сомнение касательно агнатов и особенно патронов, которых вообще «следовало щадить». По окончании опеки опекун мог быть привлечен к судебной ответственности за вещи, по­хищенные им из имущества опекаемого. Так постановили уже Законы XII таблиц. Право иска принадлежало бывшему опе­каемому. До окончания опеки подобный иск был неуместен как потому, что малолетний не был способен вести дело в суде, так и потому, что во время своего существования опека была неприкосновенна для судебного контроля. В источниках этот иск называется actio rationibus distrahendis. Преступление опекуна подходило под понятие воровства (furtum пес mani-festum) и влекло за собой то же последствие, как и это послед­нее, т.е. взыскание с обвиненного двойной цены присвоенного (duplum). Другими словами, названный иск был только одним из случаев иска против вора и, может быть, вначале не отли­чался от него даже названием; позднее он обособился и полу­чил самостоятельное значение.

По толкованию позднейших юристов, от которых извест­но об этом иске, им преследуется не только кража в букваль­ном смысле этого слова, но и вообще всякое вероломное при­обретение вещей из имущества опекаемого. Если опекун об­манывал своего подопечного, он должен был быть освобожден от опекунства («Si quis custos fraudem pupillo fecerit, a tutela removendus est»). Светоний рассказывает о жестких мерах Гальбы против опекуна, который извел ядом сироту, чтобы получить после него наследство «Он распял его на кресте; а когда тот стал взывать к законам, заверяя, что он — римский гражданин, то Гальба, словно облегчая ему наказание, велел ради утешения и почести перенести его на другой крест, выше других и беленый» (Galb. 9.1). Относительно неподлинной опе­ки (tutor falsus) в юстиниановом праве стороны могли предъ­явить иски: actio protutelae directa (против неподлинного опе­куна о возмещении ущерба) и actio protutelae contraria о расхо­дах на вещь, совершенных falso tutore. Для возмещения непосредственных затрат на подопечного опекун мог подать actio negotiorum gestorum utilis. В свою очередь опекаемый мог подать иск quasi suspecti, чтобы добиться от опекуна, допустившего грубую небрежность, возмещения ущерба. Tutela impu-berum прекращалась смертью одного из лиц, совершенноле­тием подопечного (Gajus: «Masculi, cum puberes esse солрепп^ tutela liberantur»), новым браком опекунши, capitis deminu-tione minima tutoris legitimi. «Tutor in re sua auctor esse non poterat» (Gajus). Срок для представления ходатайства об осво­бождении от опекунской обязанности (excusatio) начинается с того времени, когда назначенный в опекуны узнает о своем назначении. В более позднем праве установилось еще несколь­ко случаев чрезвычайной (временной) опеки по назначению от государственной власти.

Так, назначались лица для заведования делами малолет­него (и женщины) на время малолетства самого опекуна в слу­чае отсутствия опекуна или на время, пока у властей произ­водилось дело о назначении опекуна. Так же назначались осо­бые лица в помощь опекуну, когда он нуждался в ней, например вследствие своей старости или болезни, большой отдаленно­сти или рассеянности имений опекаемого или воспоследовав­шего увеличения его имущества. Особенно решительно госу­дарственная власть могла действовать в этих случаях тогда, когда дело шло о замене опекуна по завещанию; менее ре­шительно могла она относиться к опекунам по закону. В пра­ве Юстиниана опека рассматривалась как quasicontractus (см. ниже).

В отличие от tutela impuberum такого рода контроль за действиями женщины не прекращался ее совершеннолети­ем; tutela mulierum de facto имела более ограниченный харак­тер. Гай называет истинные причины установления такой опе­ки в древности: «Veteres voluerunt feminas, etiamsi perfectae aetatis sint, propter animi levitatem in tutela esse». Назначен­ный ей законный опекун мог передать свои полномочия дру­гому лицу; tutor testamentarius habebat jus abdicandi (право отказа). В классический период магистрат своей властью на­значал женщине опекуна только по ее желанию. Супруга, со­стоявшая в браке с мужней властью (cum manu), еще во вре­мена ранней Республики могла воспользоваться правом, данным ей по завещанию ее супругом, и выбрать для себя опеку­на (optio tutoris), а также в любое время заменить его другим (optio plena) или же избрать eroi один либо два раза (optio angusta): «Mulieribus permissum est in absentibus tutoris locum alium petere... Licet uxori tutorem optare vel in omnes res vel in unam forte aut duas» (Gajus). Законный опекун над женщиной (tutor legitimus) мог передать свое право постороннему лицу, которое становилось tutor cessicius. Опекун не имел власти над личностью женщины и ее имуществом; его помощь (auctoritas) нужна была только при совершении юридически значимых действий: «Licet uxori tutorem optare vel in omnes res vel in unam forte aut duas» (Gajus). Если женщина без согласия своего опекуна продавала покупателю rem mancipi, то он приобре­тал эту вещь по давности владения. Такое приобретение на­зывалось usucapio ex Rutiliana constitutione. Женщина могла прервать его давностное владение, вернув покупную цену. Позже tutela mulierum сохранила ограниченное значение для вольноотпущенниц и эманципированных; прекратилась она к концу классического периода. Опека окончательно потеряла свой первоначальные черты и преобразилась в общественную должность (munus publicum). Такое преобразование пред­видел уже юрист Сервий, когда, повторяя старое определе­ние опеки, он видоизменил его многозначительным прибавле-нием.

На развитие института попечительства (сига) повлияла родственная ему опека. В частном праве эта форма контроля устанавливалась над имуществом некоторых самостоятель­ных лиц (sui juris), которые из-за телесных недостатков и ду­шевных болезней не могли самостоятельно управлять им. Попечительство включало в себя и частичную заботу о лич­ности подопечного, а также возможность быть привлеченным по обвинению в сознательной растрате имущества (accusatio suspecti). В древности сига была в основном властным отно­шением в интересах всей семьи и опекаемого; позднее в ней стала преобладать защита его имущества. Попечительство не имело единой формы. Древнейшей из них ex lege XII tabularum была cura furiosi atque prodigi. В качестве curator legitimus для них был agnatus proximus, иначе выступали gentiles. В их от­сутствие магистрат сам назначал для них подходящее лицо.

Curator обязывался управлять (administratio, gestio) иму­ществом вверенного лица, а также вести за него процессы. Он не мог отчуждать имущество сверх необходимого предела: «Procurator, cui generaliter libera administratio rerum commissa est, potest exigere, novare, aliud pro alio permutare» (Paulus). Такое попечительство прекращалось выздоровлением безум­ца или прекращением ненормальных трат расточителем. Про­куратура образовалась, по-видимому, по образцу куратуры (на что указывает и название: procurator), т.е. по образцу по­печительства, которое обычно назначалось над сумасшедши­ми, расточителями и со времени закона Плетория (lex Plae-toria) над лицами, вышедшими из-под опеки, но не достигши­ми 25-летнего возраста. При Цицероне был распространен обычай, что уезжавший на долгое время из Рима оставлял за себя прокуратора (обыкновенно из числа своих клиентов-вольноотпущенников), и этот заместитель вел все дела от­сутствующего, как тяжебные, так и иные; он назывался procurator omnium rerum absentis. Lex Plaetoria de minoribus (192 г. до н. э.) положил начало попечительству над несовер­шеннолетними, предоставив им процессуальную защиту от мошенничества. Эта разновидность curae получила большее значение. Вначале магистрат устанавливал попечителя для определенной цели только по просьбе несовершеннолетнего. Позже его полномочия постепенно расширились и при Марке Аврелии распространились на все имущество; в посткласси­ческий период едва ли не каждый minor aetatis имел попечи­теля или опекуна. «Что касается попечителей, которые рань­ше в силу Плеториева закона давались только при распущен­ности или при слабоумии, то он постановил, чтобы их получали все не достигшие совершеннолетия без указания причины» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. X. 12). Постепенно обычаем стало управление имуществом minoris aetatis, в позднеклассическое время это стало основной обязанностью curatoris. В связи с этим опека отличалась от попечительства наличием фор­мального согласия на совершение negotii ad obligationem в пер­вом случае. Павел отмечал особенности положения слепого: «Саесо curator dari поп potest, quia ipse sibi procuratorem in-stituere potest». На время судебного разбирательства, где сто­роной являлся малолетний или душевнобольной, суд для пред­ставительства и защиты его интересов назначал особое лицо (curator ad litem).

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Все отзывы проходят модерацию.
Навигация
Связаться с нами
Наши контакты

vadimmax1976@mail.ru

8-908-07-32-118

8-902-89-18-220

О сайте

Magref.ru - один из немногих образовательных сайтов рунета, поставивший перед собой цель не только продавать, но делиться информацией. Мы готовы к активному сотрудничеству!